Однако цари царями, а жизнь жизнью. Встречи с посиделками у нас с Дмитрием Иоанновичем случались не так чтобы часто, пару раз в неделю, остальное время я проводил в съемной избе в скучной компании своего оруженосца и его пассии по имени Аксинья. До встречи и любви с Ваней она была дворовой холопкой экс-боярина Требухина, отца Натальи, и ублажала хозяина и гостей своими женскими прелестями.
Первая наша с ней встреча произошла, когда мы с рындой вернулись в гостевую светлицу, в которой нас поселил боярин Требухин, и обнаружили в ней двух обнаженных девушек. Все было просто и естественно, но тогда мне было не до низменных дворовых утех, и тесное знакомство с сельскими гетерами не состоялось. Произошло оно чуть позже, но не у меня, а у оруженосца. Ваня был девственником, влюблялся во все имеющее плавные формы и нежное содержание, и Аксинья стала его первой женщиной. При нашем побеге из имения Требухиных она оказалась с нами, и теперь мы стали жить втроем. Жить втроем, не в том смысле, который могут усмотреть в моих словах некоторые испорченные люди, а в самом обычном, бытовом. Втроем мы проживали в одной избе.
Аксинья оказалась неплохим человеком, была веселой и доброжелательной, только, к сожалению, кроме своего основного ремесла гетеры, не владела никакими другими навыками. Как вскоре выяснилось, она не могла даже зарезать и сварить обычную курицу.
Потому весь наш триумвират и повис на моих отнюдь не богатырских, в бытовом плане, плечах.
Ваня в угаре первой страсти сделался совершенно неуправляем, слепо смотрел вокруг мартовскими кошачьими глазами и думал только о том, как утащить свою красотку за перегородку избы. Девица-красавица относилась к нему с материнской нежностью, учила тому, что знала и умела, параллельно кося взгляд на меня, как на более подходящий ей по возрасту объект нежных отношений. Мне в нашей троице выпала самая неблагодарная роль добытчика и администратора.
Вот тут-то и появилась у меня корыстная мечта о вотчине, именьице с парой тысяч душ крепостных крестьян, о верных слугах и послушных холопах, призванных разгрузить плечи государственного человека от непосильных хозяйственных забот. Однако царь награждать меня уделами не спешил и, занимаясь делами исключительной государственной важности, даже ни разу не поинтересовался, в каких бытовых условиях живет его верный подданный. Оно и правильно, как гласит цыганская пословица: «Того, кто наслаждается, чесотка не грызет». Зачем сильным мира сего думать о нас, сирых и убогих!
Глава 3
— Еда в доме какая-нибудь есть? — громко спросил я душным солнечным утром одного из первых чисел летнего месяца июля 1605 года от рождества Христова, просыпаясь в мрачном настроении в съемном доме вблизи Калужской заставы.
— Чего есть? — первой откликнулась Аксинья, без разрешения входя в мою половину избы в одной короткой исподней юбке.
— Еда, спрашиваю, у нас есть? — повторил я, прикрывая льняной простыней свое обнаженное тело и отворачиваясь от чужой наготы.
— Не знаю, осталось ли чего со вчера, надо бы Ваню спросить, — ответила девушка, без спроса присаживаясь на край моей лавки. — Только он еще спит. А тебе ничего другого не нужно?
— Спасибо, нет, иди к себе, — ответил я, придерживая руками простыню, которая вдруг почему-то сама собой начала с меня сползать.
— Жарко нынче, — пожаловалась девушка, удобно устраиваясь своим объемным мягким местом на моем жестком ложе.
— Днем будет совсем пекло, — ответил я дежурной банальностью.
— И сейчас дышать нечем, — пожаловалась она, — посмотри, какая я потная.
Аксинья наклонилась ко мне молочной белизны полным телом и попыталась взять за руку, чтобы я смог на ощупь убедиться в правдивости ее слов.
— Верю, верю, — нервно ответил я, сползая с лавки так, чтобы ее не коснуться. — Мне нужно ехать, разбуди Ваню, пусть оседлает донца.
— А я и не сплю, — тотчас откликнулся обиженным голосом из-за дощатой загородки рында. — Аксинья, ты чего у хозяина делаешь растелешенная?
— Чего, чего, ничего, — сердито ответила она.. — Чего мне тут делать, когда он такой гордый! Хотела пожалеть, да видно хозяин не с той ноги встал!
Меня такие разговоры нимало не трогали. Аксинья принадлежала к типу женщин, которые искренне уверены, что все представители противоположного пола вожделеют заключить их в свои объятия, и всякого, кто к этому не стремится, считают ненормальными или больными. Видимо, только для того чтобы помочь мне выздороветь, она постоянно ко мне и приставала.
— Аксинья, иди ко мне, — опять ревниво заблеял за стенкой рында. — Я по тебе соскучился!
— Быстро вставай и седлай лошадь! — закричал я парню, теряя терпение. — Сколько можно спать!
Как обычно, окрик подействовал, и спустя пятнадцать минут Ваня всунул виноватую голову на мою половину:
— Оседал. Ты куда нынче? Никак, опять к царю?
— Куда надо, — проворчал я, еще не представляя, куда поехать. После вчерашних посиделок во дворце ломило виски, и настроение было отвратительное. Сидеть дома и слушать осторожную возню за тонкой дощатой стенкой я не хотел, заняться было нечем, а душа требовала чего-нибудь прекрасного или хотя бы кислого на вкус.
— Вернусь поздно, — сказал я, прицепляя к поясу саблю, и направился к выходу. — У меня дела…
Донец, увидев меня, приветливо замотал головой. Этого прекрасного коня я добыл, можно сказать, в кровавом бою, полюбил, и, надеюсь, он отвечал мне взаимностью.
— Что, красавец, гулять хочешь? — спросил я, угощая его куском круто посоленного ржаного хлеба.
Лошадь не ответила, осторожно взяла из руки лакомство мягкими, теплыми губами и благодарно скосила на меня большой карий глаз.
— Сегодня поедем кататься, — сказал я, садясь в седло — пусть они тут радуются жизни без меня.
Донец то ли согласился, то ли из вежливости мотнул головой и самостоятельно, без указки свыше, пошел к воротам.
— Все делают, что хотят, — проворчал я, — совсем от рук отбились!
Не знаю, в какие времена появилась крылатая фраза, что Москва — большая деревня.
Донец то ли согласился, то ли из вежливости мотнул головой и самостоятельно, без указки свыше, пошел к воротам.
— Все делают, что хотят, — проворчал я, — совсем от рук отбились!
Не знаю, в какие времена появилась крылатая фраза, что Москва — большая деревня. В семнадцатом веке она вполне соответствовала истине. Город, столица русского государства, был по тем временам велик и состоял из отдельных слобод, вполне самостоятельно существующих на его территории. В отличие от большинства городов своего времени, в тесноте ютящихся за крепостными стенами, Москва укрывалась за многокилометровым земляным валом, срытым только в правление Екатерины II, и могла похвастаться достаточно широкими улицами, обширными имениями знати и обилием зелени.
Другое дело, что смотреть тут особенно было нечего. Все, как во все времена на Руси, было сделано как попало, избы горожане строили, где кому удобно, дороги покрывал слой соломы, перемешанным с конским навозом, но теперь, летом, в сушь, особого неудобства это не доставляло. Мой донец, отпущенный уздой на собственную волю, сам выбрал направление и неспешной рысью вез меня в сторону центра города.
