— Вообще-то у Кэндзи не в порядке с головой, так что раскрыть это дело будет трудно.
У меня оставались сомнения на этот счет — я чувствовала, что Кэндзи нормальный:
— С головой?
— Сто процентов. Кто еще может ребенка похитить?.. — «Насиловать» осталось у нее на языке, хотя и должно было завершить фразу. Наверное потому, что Каё хорошо меня узнала и понимала, какую серьезную травму я получила.
— Кэйко-тян! Он ничего с тобой не сделал?
— Ничего.
Представив Кэндзи-дневного, заставлявшего меня раздеваться, я крепко зажмурилась и стиснула зубы.
— Слава богу, — с облегчением выдохнула Каё. — А то знаешь, что бывает? Беременные девочки… Совсем еще дети.
— Кэндзи тихий. И не дурак. Еще он пишет хорошо, — вырвалось у меня. Хотела разговор на тему секса свернуть, а вышло, что проболталась про Кэндзи-вечернего. Тихий он, видите ли.
— Откуда ты знаешь, как он пишет?
— Видела. Случайно.
— Хм! — Разглаживая складки на полицейской форменке, Каё недоверчиво посмотрела на меня. Я перевела разговор на другую тему — когда меня выпустят из больницы. Чуть было не раскрылось все с дневником, но, слава богу, пронесло. Вздохнув про себя с облегчением, я заявила, что хочу поскорее домой, хотя сама толком не знала, так это или нет. С родителями получалась какая-то нестыковка, и я чувствовала, что теперь дела пойдут дома по-другому, не как прежде.
На следующий день без предупреждения в палате появилась Сасаки. В руках у нее был черный плащ. По обыкновению улыбаясь, она уселась на стул. Каждый свой визит она приносила мне какую-нибудь безделушку, подарок, но на сей раз пришла с пустыми руками.
— Ну что? Скоро на свободу? Как выпишешься — жду тебя у нас в клинике.
— Хорошо.
Я кивнула. Так или иначе, никому не известно, какой удар я получила, что? мне пришлось перенести. И физически, и психологически. Это единственная сфера, к которой не мог прикоснуться никто — ни родители, ни полиция, ни врачи. До тех пор, пока я не скажу о пережитом. Я это поняла и решила никогда на эту тему не говорить. Это будет испытание на прочность.
— Есть такое выражение — «психологическая травма». Это когда человек, испытавший очень сильный шок, получает глубокую душевную рану. Вовремя не вылечишь — и болезнь может неожиданно вернуться. Давай вместе лечить твою рану. Я хочу, чтобы ты мне верила.
Сасаки встала со стула и подошла к окну.
— Можешь не отвечать, конечно, но я хотела спросить: ты начала дневник? Написала что-нибудь? В тетрадку, что я тебе приносила? — обернулась ко мне она.
— Не любишь писать?
— Ну почему не люблю…
— Скажи, Кэйко, ты видела, чтобы Кэндзи что-то писал?
Неужели моя тайна раскрыта? Сасаки и Саванобори заодно, сговорились. Каё специально подружилась со мной, чтобы передавать информацию Сасаки. Все взрослые во что бы то ни стало хотели узнать мою тайну — нет, нашу с Кэндзи тайну. Здесь помощи ждать неоткуда, подумала я. Здесь можно гулять, ходить, где хочешь. Однако никто не в состоянии меня понять. И мне тогда впервые стало ясно: заточение у Кэндзи, все, что я пережила, сидя в его комнате, сделали меня одинокой.
После того как во дворе цеха нашли труп, все поняли, что следствие по делу Кэндзи затянется. Его стали подозревать в серийных похищениях девочек, убийстве и сокрытии тел. Вот почему мои показания вызывали повышенный интерес. Поскольку от меня следователи мало чего добились, к Кэндзи, как я слышала, применяли самые жесткие методы, но он тоже почти ничего не сказал. Заявил, что «Миттян сама пришла в комнату». Начался длинный судебный процесс, хотя следствие так и не выяснило, кто же такая «Миттян» — я, Митико Ота или восемнадцатилетняя девушка. На судебных заседаниях я не появилась ни разу. По рекомендации Саванобори и доктора Сасаки, посчитавших, что явка в суд нанесет «слишком большой ущерб моей психике». Хотелось сказать им обеим: «Спасибо и на этом». Не осталось ни одного человека, кому я могла бы верить.
Когда я физически окрепла, родители вместе с Саванобори отвезли меня домой, где я не была год и два месяца. Медсестры ободряюще улыбались на прощание, говорили: «Домой едешь! Рада, конечно?», а я трусила. Почему? Потому что дистанция между мной и родителями, которую я ощутила, оказавшись на свободе, со временем не становилась меньше. Напротив, образовавшийся разрыв только увеличивался. Мир, куда я вернулась, стал немного не таким, как прежде.
Сидя под замком у Кэндзи, много раз во сне я видела себя дома. Даже сейчас помню: я лежу в гостиной, слышу голос матери — она что-то напевает, иду ее искать. Она спряталась в шкафу, я отодвигаю дверцу — «Нашла!» — и громко смеюсь. Просыпаясь, я видела всю ту же тесную грязную комнату, слышала за стеной храп чужого дядьки; в приоткрытом шкафу в полумраке маячил красный ранец. Каждое пробуждение было для меня мукой, я думала: почему это не дурной сон! Я тут же зажмуривалась, стараясь поскорее уснуть снова. Уйти в мир снов и больше не возвращаться. Зачем? Ведь там так хорошо! Вот чего мне хотелось. Я как бы погрузилась в летаргический сон на время, что просидела под замком. Это было бегство от реальности.
Взрослые, радовавшиеся моему освобождению, верили, что смогут предложить мне такую же жизнь, какая у меня была до того, как я попала в руки Кэндзи. Они встречали меня радостно, с распростертыми объятиями: «У нас безопасно, спокойно». Окружающий мир менялся. Это тревожило и пугало меня, но никто этого не замечал.
В больнице я выдержала, потому что в палате не было татами и раздвижных перегородок. Как и затянутых черной бумагой окон и обшарпанной двери, забитой листами фанеры. И еще в больнице не было мужчин — кроме врачей, разумеется. А у нас дома и татами, и раздвижные перегородки, и шкафы. И мой красный ранец. И отец — такой же мужчина, как Кэндзи. Выйдешь из квартиры в коридор — кругом мужики. Я боялась всего, что могло напомнить о комнате Кэндзи и ее хозяине.
В середине января меня выписали. День выдался ясный, после обеда мы вышли из больницы через задний ход, чтобы не попадаться на глаза журналистам. Нас провожало много людей — директор больницы, врачи, медсестры, начальник полицейского участка. Подали большую черную машину.
— Директор фабрики позаботился, — довольно сообщил отец. Ветер дул с севера, и фирменный флажок на крыле автомобиля развевался с такой силой, что, казалось, вот-вот оторвется.
Ветер дул с севера, и фирменный флажок на крыле автомобиля развевался с такой силой, что, казалось, вот-вот оторвется.
— Кэйко, ну как ты?
Мать взяла меня за руку. Она приходила ко мне в больницу каждый день, но чувство отчужденности, возникшее у меня, когда мы встретились спустя столько месяцев, не исчезало. Что-то в ней изменилось, но я никак не могла уловить, что именно. Все вроде возвращалось к прежнему — ввалившиеся мамины щеки постепенно наливались, временами я слышала привычный резкий смех. Однако я не могла не заметить, что в ее взгляде появился холодок, будто перед ней не дочь, а чужой человек. Отец превратился в заурядного типа, вечно всего боявшегося, но когда он начинал обзывать Кэндзи «извращенцем», в голосе его звучали безумные нотки.
Сейчас я вспоминаю не о том, как изменились мать и отец, а о драматических переменах во мне самой, которые принесла жизнь под замком. Родители не могли разобраться, что со мной, найти ко мне подхода. А может, они тоже изменились за время моего отсутствия. Но происшедшей во мне перемены я не замечала долго.
