— Я хочу сказать Миттян до свидания! — потом я услышала несколько сильных ударов. Больше я Кэндзи не видела. Панцирь унижения, которое я испытала тогда, с годами становится все толще и прочнее. Сейчас он облегает меня чешуйчатой броней, защищающей всегда и во всем.
Из того, что происходило в тот день в окруженном толпой любопытных полицейском участке города К. — а произошло всякого разного больше, чем достаточно, — я помню далеко не все.
Сначала меня поместили в комнату с татами на самом верхнем этаже. Огромную, непонятного назначения, со строгими белыми хризантемами в токонома [13], вроде тех, что ставят на похороны. Я сидела, завернутая в одеяло, вместе с девушкой из полицейского отряда, прыщавой и краснощекой.
— Папе и маме уже позвонили. Скоро приедут. Плачут от радости. Это такое счастье, что тебя спасли!
Она от всей души за меня переживала, дала мне апельсинового сока. Я жадно сглотнула, как дикий голодный зверь, и залпом осушила стакан. Забытый кисло-сладкий вкус… У меня потекли слезы. Глядя на меня, заплакала и девушка:
— Бедная моя! Чего же ты натерпелась!
В комнату торопливым шагом вошли облаченные в белые халаты пожилой седой врач со стетоскопом на шее и медсестра. После внимательного осмотра доктор убедился, что состояние у меня хуже некуда. Я похудела на десять с лишним килограммов, у меня развилось малокровие, прекратились менструации, начавшиеся, когда я пошла в четвертый класс.
— Болит где-нибудь? — поинтересовался доктор, прикладывая к моей спине холодный стетоскоп.
Я покачала головой, а доктор внимательно посмотрел мне в глаза и начал уговаривать:
— Не надо меня стесняться. Я доктор, мне можно все рассказывать. Я никому не скажу.
Он пытался вытрясти из меня что-то на тему секса. «Никому не скажу…» Охотно верю! Конечно, он все выложит полиции. Я опустила глаза, не зная, что ответить. Меня охватило отчаяние: разве кому расскажешь, чего я натерпелась от Кэндзи? Но даже если рассказать, все равно не поймут. Зачем же из меня слова вытягивать? Глядя на мою растерянную физиономию, медсестра и девушка-полицейский посмотрели друг на друга.
— Ничего. Постепенно все пройдет.
Я смотрела на них с недоумением — о чем они? Медсестра, уже в возрасте, взяла обеими ладонями мою руку, погладила.
— Мы все с ума сходим, не сделал ли он с тобой чего.
— Чего?
Женщины, как по команде, сглотнули слюну и снова переглянулись.
— Чего?
Женщины, как по команде, сглотнули слюну и снова переглянулись.
— Ну… гадость какую-нибудь, — в конце концов выдавила из себя девушка. Я — рот на замок, глаза в пол. Доктор пощупал мне голову.
— А шишка откуда?
— От удара.
Глаза девушки сверкнули.
— Как это получилось?
— Я захотела выйти из комнаты, вот и получила.
Разгневанная девушка обернулась к медсестре за поддержкой:
— Любая бы на твоем месте захотела оттуда ноги унести. Бить ребенка! Насильник! Скот!
Тогда я не очень понимала значения слова «насильник». Подумала, это тот, кто руки распускает, и потому возражать не стала. Только кивнула. Между тем юная блюстительница правопорядка восприняла кивок как знак согласия и сделала пометку в блокноте. Кэндзи ударил меня за то, что я позвала на помощь проходившего по коридору Ятабэ-сан, но об этом никто не знал. Я решила вообще никому не рассказывать о Ятабэ-сан. Доктор показал на мою одежду и сказал, что я могу одеваться.
— Мы тебя отправим в больницу. Там отдохнешь хорошенько. Кушай как следует, смотри телевизор. В общем, выздоравливай скорей. Потом пойдешь в школу.
Пахло от моей одежды, прямо сказать, не цветами. Еще бы! Целый год не стирана. Как я жила и не замечала? От меня самой тоже наверняка запашок не очень… Принюхиваясь, я поднесла свитер к носу. Доктор и медсестра как-то незаметно исчезли, и мы снова остались вдвоем с девушкой из полицейского отряда. Помолчав немного, она прошептала:
— Он преступник! Ненавижу! Убить его мало!
Я кивнула, и девушка стала дальше костерить Кэндзи:
— Скажи, что он тебе сделал? Не хочешь — не говори, но я хочу знать, что все-таки у вас там было. Надо засадить преступника в тюрьму. Надолго. Такое нельзя с рук спускать.
Я вздохнула. Если начать говорить про трансформации Кэндзи — из «дневного» в «вечернего» и наоборот, придется рассказать и о Ятабэ-сан, о том, как он за нами подглядывал. Какое наказание назначат Кэндзи — суровое или не очень, мне было все равно. Куда больше я переживала из-за того, что не знала, как справиться с позором и унижением.
Следующей в комнату вошла средних лет женщина в синем свитере — психиатр по фамилии Сасаки. Она пообещала навестить меня в больнице, потому что сейчас я, наверное, устала, — и ушла. Я вздохнула с облегчением. В голове была только одна мысль: когда же меня отпустят домой?
Потом раздвижная дверь резко отъехала в сторону, и в комнате в сопровождении двух агентов полиции в штатском появились родители. Обливаясь слезами, они бросились ко мне.
— Кэйко! Вот счастье-то! — рыдала мать, прижимая меня к себе. — Я была уверена, что ты жива. — Тут она сморщилась — наверное, почувствовала, как от меня воняет.
— Скотина! Это же надо — ведь ты была совсем рядом! Я бога молила, чтобы тебя поскорее нашли! Убить его мало!
Отец плакал мужскими слезами и благодарил сыщиков и девушку, их коллегу. Прижавшись к материнской груди, я исподтишка разглядывала отца и думала: «Вот они какие». Мне показалось, что мать сильно похудела, черты заострились, взгляд стал колючим, голос ослабел. У отца тоже лицо вытянулось, вид какой-то жалкий, плаксивый, как у маленького ребенка. Тем не менее, настроение у него было приподнятое, не такое, как обычно. Короче, гармонии с родителями у меня не получилось, хоть мы и не виделись целый год.
Вечером родители забрали меня из полицейского участка и перевезли в М., в больницу. О Кэндзи мне никто ничего не говорил, так что узнать, что с ним стало, возможности не было.
Вот какой диагноз мне поставили: недоедание, малокровие, обезвоживание организма, легкий ушиб головы, переохлаждение.
Меня поместили в специальную палату и лечили целый месяц, хотя я восстановилась очень быстро и потом мучилась там от скуки. Каждый день, как бы стараясь перещеголять друг друга, в больницу, поинтересоваться моими физическими и психическими кондициями, приходили розовощекая девушка из полиции и мать. Что касается психиатра госпожи Сасаки, с которой я познакомилась в полицейском участке, она дала мне время прийти в себя, и в тот день появилась в моей палате, когда уже стало смеркаться.
— Ну здравствуй! Вижу, ты уже совсем молодец.
В первый раз Сасаки показалась мне простоватой особой средних лет; в светлой палате возраст можно было определить точнее — лет тридцать пять. На ней был зеленый свитер с красной аппликацией. Это цветовое сочетание мне что-то напоминало.
— Завтра же Рождество.
Надо же! В комнате Кэндзи я забыла про времена года. Просто не думала об этом. За год, что я у него просидела, прошли Рождество, Новый год, Праздник девочек [14]. Дни проходили, похожие один на другой; весь год одинаковый, никаких праздников. День, ночь… Менялась только температура воздуха.
— Кэйко-тян — молодец, поправляешься. Это тебе.
