Дед повертел перстень в руках.
— Тяжел, камень крупный — за гривну пойдет!
— Так сколько запрашиваешь, Никифор Палыч? — снова обратился к дядьке Мишка.
— У Роськи цены еще не было — он в бою взят. Ты предлагай, а я подумаю.
— Удвой, — снова прошептал Ходок.
— Даю еще гривну!
— Покажи деньги!
Мишка высыпал на стол свою долю монет, найденных в скоморошьем фургоне.
— Мало!
— Сколько ж ты хочешь?
— Не знаю, но пока — мало.
«Падла, не называет цену, так все из меня вытянет! Профессионал, блин».
Снова шепот:
— Украшения, за три.
— Даю еще три гривны! Кузька, подай!
Кузька высыпал на стол кучку ювелирных украшений.
— Здесь трех гривен нет!
Опять подсказка Ходока:
— Сам цену не называет, — значит, твоя.
— Ты, Никифор Палыч, цену называть не желаешь, значит, пользуемся моей ценой. Здесь — три гривны!
— Мало!
— Побойся Бога, на торгу за это можно…
— Вот на торг и иди!
«Глупость сморозил, обычным заходом его не возьмешь. Он играет на своем поле и своими картами. Что ж придумать-то?»
Снова сзади звучит подсказка:
— Доспех, за десять.
— Удваиваю! Кузька, доспех.
Кузька с Демкой приволокли доспех.
— Не стоит доспех десяти гривен!
— Называй цену или бери за десять!
— Ладно, беру за десять.
— Не стоит доспех десяти гривен!
— Называй цену или бери за десять!
— Ладно, беру за десять. Все равно — мало.
— Роськину долю, за пятнадцать. И про родство напомни, — опять подсказал Ходок.
— Удваиваю! Кузька, доспех и кошели!
— Мало!
— Дядька Никифор, с родней торгуешься. Тридцать гривен со своей семьи за мальца! Мы же не чужие!
— Денежки родства не знают!
— Римляне говорили: «Деньги не пахнут».
— Вот и я не нюхаю, откуда у тебя тридцать гривен.
— А чего тут нюхать? Из того самого переулочка. Епископским судом мне отдано. Нюхай не нюхай, все чисто!
«Нужен нестандартный ход! Блин, что для этого выжиги может стать неожиданностью? И дед чего-то совсем сник, как будто в тотализаторе на меня ставку сделал. Но что же придумать?»
— Кстати, Михайла, тут не тридцать, а двадцать девять, — придрался Никифор. — Одна-то за виру идет!
— На! — Демка выташил из-за пазухи кошель со своей долей монет. — Теперь — тридцать!
— Все равно — мало!
— Да куда тебе столько?
— А это уж — мое дело!
«Ну да, коммерческая тайна… Стоп! Коммерческая тайна? И кто же, кроме тебя, твои делишки в подробностях знает? А делишек много, мать мне очень интересные вещи тогда про тебя поведала. А знает о них если не все, то много Семен. Как-никак — главный приказчик. А он у тебя в холопах за долги».
— Ну что, Михайла, иссяк? — Никифор давил, не давая ни секунды на то, чтобы что-нибудь придумать, сбивал с мысли. Рожа его постепенно расплывалась в торжествующей улыбке, а дед сидел мрачный, как на похоронах.
«Что-то не то. Обратите внимание, сэр, опытный купец переиграл пацана, а радуется, как будто, крупную сделку провернул. Не странно ли? И лорд Корней как-то уж слишком опечален. Что-то тут нечисто…» С мысли опять сбил голос Пашки:
— Нет, батяня, не иссяк он! У них еще есть, я подсмотрел!
«Ну, паскуда, купецкий сын!»
— Слышь, Михайла, что Пашка говорит? Давай набавляй цену!
— Мало ли что чужие люди болтают, — отмахнулся Мишка.
«Уводить, уводить разговор в сторону, нужна пауза для размышлений!»
— Чужие? — возмутился Никифор. — Это ж брат твой двоюродный!
— Нет, Никифор Палыч. — Мишка отрицательно покачал головой. — У меня в Турове только один брат — Петр Никифорыч! А этого, — небрежный кивок в сторону Пашки, — я не знаю, и звать его — никак.
Никифор озадаченно уставился сначала на Мишку, потом на своего младшего отпрыска, давая племяннику драгоценные мгновения, для того чтобы что-нибудь придумать.
«Испугаешься ли ты, если Семен в чужих руках окажется? Должен! Коммерческая тайна, это такая штука… Ну держись, дядя Никифор!»
— Семен! — громко спросил Мишка, оборачиваясь к старшему приказчику. — Ты сколько хозяину должен?
— А чего?
— Спрашиваю — отвечай, еще виру за грубость хочешь?
— Четыре гривны.
И гривна с семнадцатью кунами лихвы. И сегодня еще три куны.
— Для ровного счета будем считать — шесть, — подвел итог Мишка. — Бери со стола шесть гривен и отдавай при свидетелях Никифору Палычу. А ты, дядя Никифор, неси кабальную запись. Отказать не имеешь права — должник при свидетелях вернул долг и лихву тоже. Теперь он не твой, а мой!
— Стой, племяш, ты чего творишь?
«Есть, в яблочко!»
— Денежки родства не знают!
— Да погоди ты! На кой тебе Семен сдался?
— А это уж — мое дело!
— Тебе же Роська нужен был!
— Дорого запрашиваешь, да и прибытку с него… — Мишка пренебрежительно сморщил нос. — А с Семена мне польза будет… Сам понимаешь! Неси кабальную запись! Или, может быть, хочешь Семена на Роську обменять? Так Роська дешевле Семена раз в десять! Или — не так?
— А, провались ты! — Никифор в сердцах швырнул шапку оземь. — Проиграл! Едрит твою бабушку, такой заклад! Нет, Корней Агеич, с тобой об заклад биться — лучше сразу самому повеситься! Вырастил внука, мне бы такого парня! Эх…
Никифор неожиданно улыбнулся, подскочил к Мишке и хлопнул его по плечу;
— Не серчай на дядьку, племяш! Мы с твоим дедом об заклад побились: переторгуешь ты меня или нет? Я Роську тебе и так отдал бы, но больно уж интересно было. Ну, не сердишься?
«Так вот в чем дело! Все было спектаклем: и суд, и приговор — все для того, чтобы я с Никифором торговаться начал! Ну, лорд Корней, подсуропил… Так, стоп! А Ходок что, так же, как на представлении, подсадкой работал?»
— А Ходок мне по твоему наущению нашептывал, дядя Никифор?
— Догадался? А ведь ты сначала купился. Ну признайся: купился?
— Купился, какие купиться было, — признался Мишка, — он же другом моим притворялся.
— Да он и есть твой друг! Просто я ему десятину от выигрыша пообещал.
— Друзей так дешево не продают. Их вообще не продают, иначе это — не друзья.
— Да будет тебе, Михайла. — Никифор сам почувствовал неловкость ситуации и попытался отвлечь племянника: — Ты же все выиграл: Роська — твой, меня ты переторговал. Это меня-то! Деда обогатил, чего тебе еще-то?
— Ничего, только Ходоку я уже никогда доверять не смогу. И тебе не советую. Он как-то обмолвился, что однажды жар-птицу поймал, да счастья ему с того не вышло.
— Ну и что?
— Где он? — Мишка покрутил головой. — Смылся? Помяни мое слово: он сегодня напьется вусмерть, будет плакать и последними словами себя обзывать. Это — хуже всего, сломанный он человек.
— Ничего-то ты про Ходока не знаешь, — насупился Никифор. — У него в жизни такое было, что тебе и не снилось.
— Никеша! — раздался с крыльца голос деда. — А не обмыть ли нам это дело? У тебя там в бочке с угорским еще и половины не убыло!
— Ха! Мудр ты, Корней Агеич, аки змий! И бочки винные взглядом пронзаешь, как копьем! Сейчас пойдем, только дело довершить надо. Павел! Ну-ка подойди.
Пашка несмело, бочком приблизился, глядя на Мишку исподлобья.
Павел! Ну-ка подойди.
Пашка несмело, бочком приблизился, глядя на Мишку исподлобья.
— Кто перед тобой стоит?
— Ну Минька.
— Кто он тебе?
— Брат двоюродный…
— Нет! Не знает он тебя и имя твое забыл! — Никифор схватил Пашку за ухо и, вывернув его так, что пацан заверещал от боли, заставил сына опуститься на колени. — Проси прощения у старшего брата, паскудник!
