— Как это так?
— Апостолов было двенадцать, а Евангелий только четыре: от Матфея, от Марка, от Луки и от Иоанна. Почему? Остальные ученики Сына Божьего тоже ведь оставили воспоминания об Учителе. Но эти тексты не признаны каноническими. Они есть, их сохраняют, но в Святое Писание они не вошли. И таких — непризнанных — довольно много. Есть и про славян.
— Про славян?
— Это считается ересью, происками дьявола, но существует повествование о том, что у Иисуса Христа был сын. Ты про то, что Андрей Первозванный посетил в свое время Русь, конечно, слышал?
— Да, воздвиг крест и проповедовал на тех горах, где потом построили Киев.
— Да, но пришел он сюда не просто так, а спасая от преследования и убийства младенца, родившегося от любви Иисуса и Марии Магдалины. И путешествовал между многими славянскими племенами, а когда мальчик вошел в возраст мужа, славяне приводили к нему юных дев, и он возлегал с ними, и семя сына Христова рассеялось по славянскому народу. Так что утверждение славян «мы — внуки божьи» не лишено зерна истины. Видишь, как все непросто переплелось?
— Но это же действительно ересь. Тебя за это сюда сослали?
— За такое не ссылают. За такое либо убивают сразу, либо дают умереть медленно в тесном заточении. А тебе я это рассказал не для того, чтобы ты еретиком сделался, а для того, чтобы понял: все очень и очень непросто. Христианство и язычество противостоят по большей части в телесной жизни, а в духовной… Вот Перун, например, стал Ильей-Пророком, Велес — Власием, Макошь сменила имя на Параскеву Пятницу, но суть осталась прежней, моральные нормы славян в принципе не противоречат десяти заповедям христианства, ну и прочее.
Дело не в иной вере, а в иной жизни. Христианский князь — единовластен, а князь у язычников был просто воеводой. Без слова веча и без одобрения волхва ничего сделать не мог. Понятно?
— Другой способ управления требует и другой идеологии, другого духовного обоснования, язычество самовластия не приемлет.
— Так, а единобожие, сиречь монотеизм: «Един Бог на Небе — един царь на земле».
* * *
«Да, а Нинея-то говорила: все ворованное. Послушала бы она те наши беседы, а еще лучше, поговорили бы они между собой по душам, вот было бы интересно послушать. Она-то тоже мне про внуков божьих толковала, только по-другому. Так ведь нет, убить друг друга готовы».
— Миша! — Монах впервые за весь день обратился к Мишке по имени. — Трудно тебе там было? Ведьма-то, поди, искушала от истинной веры отречься?
— Да нет, впрямую не искушала, так только — намеками.
— А ты?
— А я ей из Екклезиаста читал.
— И?..
— А она Екклезиаста, оказывается, лучше меня знает, и философов древних тоже.
— Удивляешься?
— Странно как-то: старуха, в глухой деревне…
— Старуха… нет, Миша, не простая это старуха… Ходила она когда-то в шелках и ела на золоте.
— Нинея?!
— Гредислава… Боярышня древлянская.
— Боярышня? Так древлянское княжество еще княгиня Ольга… Сто пятьдесят лет прошло!
— Больше. Почти сто восемьдесят. Только род Нинеи такой древний, что для него и триста лет — не срок. Ничего не забыли и ничего не простили.
— Но здесь земли дреговичей, а не древлян.
— Где-то же древлянам надо было укрыться.
— А Беляна? Их матери за двоюродными братьями замужем были.
— Не знаю, Миша, не знаю. Братья те, думаю, тоже не из простых. Был мне наказ от владыки — дознаться обо всем, да поздно теперь.
— Почему поздно?
— Она не расскажет, а люди ее мертвы все. Покарал росподь, не стал людской кары дожидаться.
— Так о ней сам владыка знает?
— И не только о ней. Ты думаешь, мало их — от прежних времен оставшихся? Думаешь, смирились они с потерей власти? Мы про них все должны знать, готовыми быть ко всему…
Отец Михаил снова зашелся в кашле.
— Полежи, отче, не разговаривай.
— Нет, я тебя расспросить должен. Намекала, говоришь? На что?
— Ну… Попрекнула, что Екклезиаст христианином не был, а мы его книгу священной почитаем.
— А ты?
— Не нашелся я, не сумел ответить.
— Вот они — происки врага рода человеческого: посеять сомнение, смутить. А потом это сомнение тебя как ржа изнутри разъест.
— А как же я ответить должен был?
— Потом, Миша, потом об этом поговорим. Люди к ней какие-нибудь приходили?
— Не видел, но я дней семь в беспамятстве был… Или спал, Нинея усыплять умеет.
— Что, и среди дня усыпляла?
— Бывало. Она говорила: сон — лучшее лекарство.
— Бывало, значит… А странностей каких-нибудь не заметил?
— Так там все странное, деревня-то вымерла.
— А кто хоронил? Не Нинея же трупы таскала?
— Вроде бы Велимир. Сложил всех на костер, тризну справил, а потом сам повесился.
— Это она тебе сказала?
— Да.
— А поля он тоже в одиночку все сжал?
— Да я же говорю — все странное. Поля сжаты, огороды убраны, скотина вся куда-то подевалась.
Поля сжаты, огороды убраны, скотина вся куда-то подевалась. А у Нинеи запасов на несколько лет, и все свежее.
— Помог ей кто-то?
— Она сказала: мир не без добрых людей.
— Настолько добрых, что в жатву свои поля бросили и Нинее помогать пришли?
— Не знаю… Может, нечистую силу призвала, а в уплату всю скотину ей отдала?
— Сам-то веришь в то, что сказал?
— Ну… поля же кто-то сжал…
— Ты кликушу-то темную из себя не строй!
«Вот уж хрен вам, стукачом епископального КГБ я не нанимался!»
— Прости, отче, не придумалось больше ничего.
— Я отдохну, Миша, а ты подумай, может, еше чего вспомнишь?
* * *
До Ратного успели добраться еще засветло. Мишка, въехав в речные ворота, поворотил было к церкви, но отец Михаил, молчавший почти всю дорогу, вдруг подал голос:
— Правь к себе, Миша, и помоги сесть: негоже мне перед паствой слабость являть.
«Вот она — сила Церкви: больной не больной, а пиар обеспечь! Съездил в логово нечисти, с колдуньей сразился, отрока невинного освободил, теперь семейный конфликт улаживать будет. Орел наш отец Михаил не убоялся и преуспел! Бабий «Интернет» распространит и обсудит, паства оценит и проникнется».
— Войдем в дом, стой возле меня и ничего не говори!
— Да зачем, мы же…
— Не перечь! О семье подумай: если одному можно супротив хозяина дома норов выказывать, значит, и другим тоже! Смиренность и почтение — не блажь старших, а залог крепости семейных уз и покоя в доме, благолепие трудом и терпением созидается, а наипаче — обузданием гордыни. Я тебя когда-нибудь плохому учил?
— Нет, что ты!
— Вот и делай, что говорю. Будь ты хоть трижды прав, почтение к старшим являть обязан, понеже младшие, на тебя глядя, к тебе тоже почтения проявлять не станут. Понял?
— Понял, но…
— Никаких «но»! Только стой и молчи. Я за тебя все сделаю, ибо уничижение паче гордости.
«И в этом тоже сила. Иерархическая структура: подчиняйся старшим и получишь право требовать подчинения от младших. Каждый на своем месте работает на достижение общей цели. И попробуй, блин, только вертухнись!»
Все семейство было в сборе: то ли случайно так вышло, то ли ждали, предупрежденные отцом Михаилом.
— Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй нас!
Отец Михаил размашисто перекрестился в Красный Угол.
— Аминь!
Семейство дружно закрестилось в ответ.
«Все-таки ждали: очень уж стройно ответили «Аминь».
— Исполать тебе, брат мой во Христе Кирилл! В твердой вере ты воспитал внука своего отрока Михаила! Не поддался он искушениям дьявольским и неколебим остался, в вертепе нечистой силы пребывая. Не убоялся в поединке с богомерзкой колдуньей встать на сторону истиной веры и помочь мне сатанинским чарам противостоять.
