— Что, Мурзик, еще в какую-нибудь жизнь попутешествовать хочешь? Может, ты в позапрошлом воплощении и вовсе министром был, а? А то и императором!
Мурзик поднял голову. На лбу у него осталось красное пятно.
— Не, — вымолвил он. — Мне и та жизнь сгодилась, первая…
— Понравилось десятком командовать?
— Не, — снова повторил мой раб, — что там, командовать… Я, это… Я по сотнику стосковался. Ну так стосковался — мочи нет! — Для убедительности Мурзик ухватил себя за рубаху и сжал пальцы покрепче. — В груди все горит.
— В груди все горит. Родное же сердце, близкий человек…
— У тебя точно не все дома, Мурзик. Я серьезно говорю. Этот твой сотник вот уж поколений пять назад как помер. Как ты можешь по нему скучать?
Мурзик упрямо мотал головой.
— Ну и пусть, пусть он помер, так ведь в той-то жизни, что у учителя Бэлшуну, — там-то он живой…
— Учитель Бэлшуну занят важной научной работой. Твоя прошлая жизнь ему совершенно неинтересна. Для науки перевоплощений серое бытие какого-то десятника, Мурзик, не представляет ни малейшей ценности.
— Ну… а если вы ему записку напишете? Вам-то он не откажет. А я уж за то… ноги вам буду мыть и воду пить, богами клянусь!
— Ты понимаешь, Мурзик, о чем просишь?
Мурзик безмолвно вылупил глаза.
— Ты понимаешь, Мурзик, что я не могу выставлять себя перед господином Бэлшуну потворщиком твоих рабских капризов?
Мурзик вздохнул, встал и уныло поплелся на кухню.
Оставшись один, я растянулся на диване. Стал думать, глядя в потолок. На потолке у меня жил паук. Ленивый Мурзик до сих пор не озаботился его снять, а кошке было все равно.
Я слышал, как Мурзик на кухне сюсюкает с этой хвостатой потаскухой.
Ладно. Положим, учитель Бэлшуну рассказал Цире о том, что я путешествовал в прошлое. И о моем позоре рассказал ей, конечно, тоже. А Цира, ложась под моего раба, поведала обо всем Мурзику.
А может быть, не обо всем…
С другой стороны, путешествие в позапрошлую жизнь может быть опасным. Более глубокое погружение во тьму веков, то, сё… Но не могу же я навсегда остаться бывшим банщиком!
— Мурзик! — рявкнул я.
Мурзик появился в комнате. Он глядел себе под ноги и вообще всячески показывал свое уныние.
— Ты, наверное, считаешь, Мурзик, что мы, рабовладельцы, все как один изверги и негодяи, — начал я. — Такое мнение глубоко ошибочно. Оно основано на твоем преступном прошлом, Мурзик.
Мурзик поднял голову. Он явно ничего не понял из сказанного.
Я нацарапал на обломке влажной глины записку. Просил учителя Бэлшуну уделить моему рабу еще толику времени. Мол, это связано с экспериментом над моими собственными путешствиями. Позволял, кстати, проводить с Мурзиком более жесткие опыты, чем со мной. Пусть учитель Бэлшуну не боится причинить этим мне ущерб, поскольку раб застрахован, да и срок гарантии на него еще не истек.
— Гляди, пальцами не затри, глина еще свежая, — наставил я моего раба. — Завтраком меня накормишь, посуду приберешь — и можешь идти к господину Бэлшуну. И веди себя там прилично.
Мурзик просиял. Открыл рот — хотел сказать что-то, но подавился и передумал. Я видел, что он был счастлив.
* * *
Вечером следующего дня ко мне заглянул Ицхак. Просто так заглянул, посидеть, как он объяснил.
В трусах и майке я восседал на диване. Ноги мои, которые, по правде сказать, давно не мешало вымыть, нежились в тазу с горячей водой. Стоя рядом на коленях, Мурзик усердно отмывал их. Я шевелил пальцами, чтобы Мурзику было удобнее отмывать.
Ицхак примостился рядом на табурете, рассеянно наблюдая за этой патриархальной процедурой. Похоже было, что он думает о чем-то другом.
— Вот, Изя, — сказал я, — твоя темпоральная лингвистика в действии.
— А? — Ицхак посмотрел на меня так, будто я его разбудил.
— Знаешь присловье «ноги мыть и воду пить»?
— Знаю…
Ицхаку было совершенно безразлично.
— Да что тебя гложет, Иська?
Он посмотрел на Мурзика, будто решая, стоит ли начинать разговор при рабе. Наконец, махнул рукой: какая разница. Все равно Мурзик в курсе всех наших дел.
— Да девка эта, Луринду, — начал он. — Маме она не нравится. Да и мне самому… Видишь ли… А тут еще карьера у нее в рост пошла… Ну нельзя на такой жениться, нельзя! Всю кровь из тебя высосет, в тряпку превратит, ноги вытирать начнет…
— Начнет, — убежденно сказал я. — Да брось ты ее.
— «Брось»! — Он посмотрел на меня страдальчески. — Знаешь, как она трахаться здорова?
— Будто других радостей в жизни мало, кроме как об эту доску биться. Да ты, Иська, может быть, в прошлой жизни императором был… а здесь по какой-то программистке с прыщами вместо сисек сохнешь…
— Каким еще императором?
Я принялся рассказывать ему об учителе Бэлшуну. Подробно описывал те истории, которые в «Главной книге» прочел.
Мурзик вытащил мои ноги из таза, обтер их полотенцем и облачил в чистые носки. Потом со вздохом поднес ко рту таз с нечистой жидкостью и начал пить.
Ицхак удивленно посмотрел на него, потом на меня.
— Он что, всю воду из таза выпьет?
— Не знаю. — Я пожал плечами. — А что? Говорю же тебе, темпоральная лингвистика в действии. Мудрость предков налицо.
— Да не выпьет он всю воду. Тут вон сколько. У него живот лопнет.
— Не лопнет.
Мурзик безмолвно хлебал.
Ицхак вдруг растревожился:
— Слушай, Баян, прекрати это дело. Подохнет раб-то.
— И пусть подохнет, не жалко. Не больно-то и нужен. На него все равно гарантия еще не кончилась.
Мурзик пил.
— Давай спорить, что выпьет, — предложил я. — Ставлю десять сиклей на Мурзика.
Ицхак ударом ноги своротил у Мурзика таз, едва не выбив ему при этом зубы. Таз опрокинулся, вода разлилась.
— Прибери, — сказал я, поднимая ноги в чистых носках, чтобы не замочились. И когда Мурзик вышел за тряпкой, повернулся к Ицхаку: — Гуманист хренов! Да этот беглый каторжник спит и видит, как мы с тобой… и все свободные вавилонские налогоплательщики…
Мурзик вернулся с тряпкой и принялся гонять воду. Ицхак еще некоторое время горевал по поводу своих отношений с Луринду, а потом заинтересовался путешествиями в прошлые жизни. Спросил меня, был ли я уже в прошлом. Я сказал, что был и собираюсь еще.
Мурзик на мгновение замер, а потом как бы между прочим вставил:
— А вот у меня там такой друг остался… сотник…
И пошло-поехало. Остановить Мурзика было невозможно. Он сидел на корточках с грязной тряпкой в руках и захлебываясь рассказывал о своем сотнике.
…Как они в составе тысячи вошли в Вавилон. Встречал их Город цветами и кликами радости. Медленно ехали по лазоревой дороге к храму Инанны.
Встречал их Город цветами и кликами радости. Медленно ехали по лазоревой дороге к храму Инанны. И проплывали на изразцовых стенах, чередуясь, воины в долгополых одеяниях, с копьями в руках, с заплетенными в косички бородами, и тучные черные быки с отогнутыми назад рогами. И сказал десятнику сотник: «Знавал я тут одну харчевню за Харранскими воротами — ох, и знатная же это была харчевня, сынок!» И повернули коней, улучив миг, и поехали в ту харчевню.
И встретила их пригожая харчевница, телом дородная, ликом приветливая. Руками всплеснула, на шее у сотника повисла, да и десятника приветила. И угостила их кашей. Отменная была каша, домашняя, сытная, из настоящей пшеницы, зернышко к зернышку. Отведали с наслаждением. Как домой вернулись.
