Матушке я сказал, что очень доволен Мурзиком. Матушка была довольна.
Мой раб наводит в доме порядок. То есть, он наводит беспорядок — только не мой, а свой собственный. Это и называется — «хозяйская рука».
А я должен его кормить и терпеть.
* * *
— Мурзик, — молвил я обессиленно. — Мурзик…
Шли вторые сутки пребывания меня в статусе рабовладельца.
Я замолчал. Как объяснить рабу, что…
…Когда мне было пять лет, меня отдали в детское дошкольное учреждение. В детском дошкольном учреждении меня кормили сарделькой с макаронами. Сарделька была толстая, как гусеница. От сытости у нее лопалась жесткая шкура.
Потом я томился в закрытом учебном заведении, ужасно дорогом и престижном. Родители выложили немалые деньги за право заточить меня туда. Считалось, что там, за четырьмя стенами, я получаю бесценное образование и рациональное питание. Насчет образования — возможно. Что до питания, то нас кормили все той же сиротской сарделькой с макаронами.
Обретя свободу в двадцать с небольшим лет, я думал, что с сарделькой покончено навсегда.
Не поймите так, что я какой-нибудь растленный гурман. Но ведь не для того же я терплю дома это нелепое животное (Мурзика), чтобы вернуться — пусть только гастрономически — в те безотрадные годы!..
Мурзик растерянно смотрел, как я бушую над тарелкой. Бушевал я бессловесно — мыча, будто умалишенный.
Мой раб вздохнул (сволочь!), уселся за стол против меня и уставился с сочувствием.
— Мурзик, — проговорил я наконец, — ты знаешь ли, я ненавижу сардельки с макаронами… — И вдруг заорал, срываясь на визг: — Ненавижу, ненавижу, НЕНАВИЖУ, НЕНАВИИИЖУУУ…
— Да? — искренне поразился Мурзик.
Его маслянисто-черные брови поползли вверх, по мясистому лбу зазмеились морщинки.
— Да, — повторил я. — Твоим рабским умишком этого не охватить, Мурзик, но, представь себе, свободный человек, гражданин Вавилона, избиратель и налогоплательщик, может не любить сардельку с макаронами… Кстати, эти сардельки делают из туалетной бумаги, а мясной запах фальсифицируют, поливая туалетную бумагу кровью. А кровь берут со скотобойни… И там, между прочим, повсюду ходят крысы. У моей матушки одна знакомая нашла в сардельках крысиный хвост.
— Я не знал… — растерянно проговорил Мурзик. Совсем по-человечески. — Ну, то есть, я не знал, что можно не любить сардельки… Меня никогда не кормили сардельками…
— Ну так жри!.. — рявкнул я, отпихивая от себя тарелку. — Подавись!..
— Можно?
— Да!!! — заорал я страшным голосом.
Мурзик потрясенно взял с моей тарелки сардельку, повертел ее в пальцах и, трепещущую, сунул в рот. Пососал.
Я отвернулся. Мурзик с сочным чавканьем прожевал сардельку. Когда я снова повернулся, мой раб уже наматывал на свой толстый палец макароны, вытягивая их из моей тарелки.
Я взял кетчуп и полил его палец.
— Спасибо, господин, — пробормотал Мурзик с набитым ртом. И сунул палец в рот. Макароны повисли по углам его широких губ.
— Милосердный Мардук… — простонал я.
Раб шумно проглотил макароны. Я ждал — что еще отмочит Мурзик.
Мурзик взял мою тарелку и слизал масло, прилипшее к краю. Нос у него залоснился.
— Я голоден, — напомнил я, нервно постукивая пальцами по столу.
Мурзик подавился. Он покраснел, глаза у него выпучились. Я испугался — не блеванул бы.
— Может, пиццу? — прошептал Мурзик между приступами кашля.
— Да ты готовить-то умеешь, смерд? — заревел я. Я так ревел, что люстра из фальшивого хрусталя тихонько задребезжала у меня над головой. — Тебя, между прочим, как квалифицированную домашнюю прислугу продали! С сертификатом! Для чего к тебе сертификат приложен? Любоваться на него?
Мурзик стал бледен, как молоко. Даже синевой пошел. Залепетал:
— В супермар…кете… От фирмы «Истарванни»… Пицца… По восемь сиклей…
Вот тут-то первое подозрение относительно Мурзика превратилось в железную уверенность. В стальную. В такую, что и в космос слетать не стыдно — вот какую.
— А теперь, — объявил я, доставая кофеварку, — ты расскажешь мне правду.
— Ка…кую правду?
Он действительно испугался. Я был доволен.
— Кто ты такой?
— Ваш раб, господин.
Мурзик чуть не плакал.
Я был очень доволен.
— Я могу подвергнуть тебя пыткам, — сообщил я и включил кофеварку. Она зашипела, исходя паром.
— Можете, господин, — с надеждой сказал Мурзик.
— Но я не стану этого делать, — продолжил я.
— Спасибо, господин.
Мурзик снова запустил палец в тарелку.
— Спасибо, господин.
Мурзик снова запустил палец в тарелку. Макароны уже остыли.
— Сними рубашку, — велел я.
— Что?
— Рубашку сними! — заорал я.
Люстра опять дрогнула. Кофеварка зашипела и начала плеваться в хрустальный бокал в виде отрубленной головы сарацина. Сарацин постепенно чернел.
Мурзик встал. Медленно расстегнул верхнюю пуговицу. Посмотрел на меня. Я ждал. У меня было каменное лицо. Мурзик расстегнул вторую пуговицу. Третью. Снял рубашку. Под рубашкой оказалась голубенькая застиранная майка, из-под которой во все стороны торчали буйные кудри темных волос.
— Майку… тоже? — шепнул Мурзик.
— Не надо, — позволил я. Меня тошнило от его волосатости.
Все левое плечо Мурзика было в синих клеймах. И на правом тоже обнаружилось две штуки. Мурзик представлял собою живой монумент государственному строительству в нашем богамиспасаемом отечестве. Чего только не отпечаталось на его шкуре! Гербы строек эпохи Восстановления, нефтяных вышек Андаррана, портового комплекса на границе с Ашшуром, медных рудников, хуррумских угольных шахт и даже железной дороги «Ниневия-Евфрат, Трансмеждуречье».
Под всем этим великолепием моргала подслеповатым глазом полустершаяся русалка похабного вида, а на правом предплечье имелось изображение скованных наручниками кайла и лопаты с надписью «Не забуду восьмой забой!»
— Все, — сказал я. — Можешь одеваться.
Трясущимися лапами Мурзик натянул на себя рубаху. Забыв заправить ее в штаны, сел. Машинально доел макароны. Вид у него был убитый.
— Мурзик, — сказал я. — Сукин ты сын. Где тебя добыла моя матушка, а?
— На бирже, — сказал Мурзик и рыгнул. — Простите.
Я растерялся. То есть, я по-настоящему растерялся. Матушка всегда покупала товары с гарантией. Даже из комиссионных магазинов неизменно выцеживала какую-нибудь филькину грамоту, по которой потом имела право на бесплатный или льготный ремонт. По части филькиных грамот моя матушка — великая искусница. Как же ее угораздило вместо добропорядочной и квалифицированной домашней прислуги приобрести беглого каторжника?..
У Мурзика подрагивали толстые губы.
— Ну, ну, — сказал я наконец. — Рассказывай уж все, без утайки. Как ты надул их?
— Не надувал я никого, — пробубнил скисший Мурзик. — Знаете такую лавочку — «Набу энд Син работорговая компани лимитед»? Слыхали?
— Ну, — буркнул я. Я не знал такой компании. Я противник рабства.
— Они скупили у нас, на железке — ну, «Трансмеждуречье», шпалоукладка — большую партию отбракованных рабов, — продолжал Мурзик.
— Так ты еще и отбракованный?
Мурзик кивнул.
— Так вышло, — пояснил он. — Да я-то уж точно ничего не делал, ну — ничего такого… Он случайно упал.
— Кто?
— Прораб. Он в котел упал. — Добавил тише: — Ну, со смолой — котел, то есть. А спичку уронил вообще не я… Ну, нас и отбраковали. Всю смену…
Я налил себе кофе в чашку из широко раздутых ноздрей хрустального сарацина.
Сел с чашкой.
Мой раб уныло и многословно бубнил, что не ронял он спички и что прораб упал в котел случайно, а всю смену отбраковали и хотели общественно-показательно повесить, но тут как раз кстати нагрянули ушлые ребята из этой «энд Син работорговой» и вошли в сложные переговоры с руководством строительной компании. Вернее, с подрядчиком. Вернее, с одним мудаком, который всей этой богадельней заведовал.
