— Мальчики… — пролепетала Цира. — Что это было?
— Да ты же сама отправила господина в прошлое. Ты же сулила ему, что быть, мол, ему великим героем? Вот он и оказался великим героем! Да я ль в том сомневался, подруга! Кем ему еще быть, господину-то моему, как не героем! Вон какой ладный молодец!
Я помог Мурзику натянуть на меня свежую рубашку. Встал, расправил плечи. Радость еще не вполне оставила меня.
Цира, побелев, как сметана, шагнула ко мне навстречу и вдруг преклонила колени.
— Ты чего? — смутился я. Радость в моей груди вдруг разом потухла.
— Господин Энкиду, — молвила Цира. — Я обрела тебя.
Я поднял ее и поцеловал.
— Что, теперь не будешь с Мурзиком трахаться?
— Как ты велишь… — прошептала Цира. — О, я сразу увидела, сразу… Но я не ожидала, что ты — Энкиду…
— Слышь, Цирка, — спросил Мурзик, бесцеремонно плюхаясь на мой диван, — а кто такой Энкиду? Ты б хоть пояснила, а то неловко как-то… Все про него речи, а я и не ведаю, об чем беседа…
Повернувшись к Мурзику, но не ускользая из моих объятий, Цира молвила торжественно:
— Энкиду был велик и дик, он скитался по лесам и дружен был с великими древними дикими животными. Но вот однажды он встретил женщину. То была блудница, а блудницы не ведают страха — все мужчины пред ними равны. И возлег он с нею и познал ее…
— Что? — переспросил Мурзик.
— Оттрахал, Мурзик, выеб он ее, — пояснил я моему рабу.
Цира покорно повторила:
— И выеб Энкиду блудницу и взял из ее рук молоко и хлеб. И стал Энкиду как все люди. И боялись Энкиду, ибо был он велик и страшен. Но вот повстречал он Гильгамеша, и оказались они равны друг другу. И побратались они, сделались как братья… Много подвигов совершили вместе, но потом, когда настал час умирать Гильгамешу, выступил перед богами Энкиду и принял на себя смерть, что назначалась побратиму…
На глазах у Мурзика выступили слезы. Настоящие слезы.
— Вот, значит, каков он был — Энкиду, — прошептал Мурзик. И тоже преклонил колени. — Энкидугга, кур-галль хкханн, эллилль-нна!
— Эллиль-нна мес-гахк, Мурзик! — милостиво молвил я и протянул ему руку. Мурзик поцеловал мне руку.
Он глядел на меня с искренним обожанием.
И тут я вспомнил магнитофонную запись. Я расхохотался. Теперь для меня в этом не было загадки. Я поливал отборнейшей бранью всех и вся, вот что я говорил. Я был Энкиду в том сне. Смертельная усталость позволила снять все барьеры, что стояли между мной нынешним и великим героем Энкиду, которым тоже был я, только сотни поколений назад.
И…
Но почему Мурзик понимает мою речь? Откуда он знает этот язык?
Я обратил пламенный взор на коленопреклоненного Мурзика.
— Кханн, Мурзик! Элль-эоа?
Он пожал плечами.
— Аратт-хаа, господин.
Я повернулся к Цире.
— Цира, — сказал я. — Слушай… ты не могла бы поработать с Мурзиком?
— Только не сегодня, — сказала она. — Ты не рассердишься, если я попрошу у тебя отсрочки на несколько дней?
— Не рассержусь, — сказал я милостиво. И засмеялся. Мне нравилось быть милостивым.
Мурзик, помедлив, встал.
— Я провожу ее, — сказал он. — Вон, вся дрожит… Устала, бедняжка.
Я не возражал, и Мурзик увел Циру к ней домой.
* * *
Я забросил работу над диссертацией. Дела фирмы вдруг стали казаться неинтересными, а вся та возня, которую вечно поднимал Ицхак, — пресной и бессмысленной. Только одно еще и держало меня на работе — часы упоения на крыше обсерватории. Я стоял, овеваемый ветрами, жопа моя тонко вибрировала под датчиками, а я рычал вполголоса:
— Арргх! Эль-эль-эль-эль!
Ицхак ворчал, что я стал работать без души. Я огрызался:
— Тебя никогда не беспокоила моя душа, Изя! Тебя только жопа моя беспокоила!
Ицхак и сам выглядел не лучше. Плоскогрудая стерва все соки из него высосала. В конце концов, я решил, что моего шефа и одноклассника пора спасать. Решение пришло на третий день после того, как я обрел в себе Энкиду, вечером, когда Ицхак в очередной раз плакался мне на судьбу. Я не стал ничего говорить Ицхаку. Просто выслушал его, выпил с ним харранского коньяка и на прощание сжал ему руки. Ицхак ушел.
Мурзик, которого никто не спрашивал, заявил, закрывая за Ицхаком дверь:
— Не иначе, приворотила она его.
Вместо того, чтобы приструнить раба, я вступил с ним в диалог.
— Что ж, к Алкуине его посылать? Или впрямь в прошлую жизнь отправить?
Мурзик пожал плечами.
— Это уж как лучше, господин…
— Я с этой девкой разберусь! — вдруг вскипел я.
Мурзик не удивился. Только сказал тихо:
— Постарайтесь на части ее не порвать, господин. Времена ныне иные. По уголовной отвечать заставят… У нас на руднике был один. Знатного, кстати, рода. Проигрался, говорит, в кости, полез к соседке — телевизор у ней был новый, хороший. Вынести хотел и продать. А соседка возьми и войди неурочно! Он перепугался, стукнул ее чем-то. А она возьми и помри! Его почти сразу повязали, клеймо на лоб — и в рудник, до скончания жизни. Быстро помер, нежный был…
— Фу, — поморщился я. — Тебя, Мурзик, послушаешь — и вообще жить не хочется.
— Это я к тому, чтоб вы поосторожнее, господин, — невозмутимо ответствовал Мурзик.
И ушел на кухню кормить кошку.
* * *
Плоскогрудую девицу я подстерег у нашего офиса. Она деловито шкандыбала куда-то, колотя в мостовую каблуками.
— Привет, — вывернул я из-за угла. И тут же взял ее под руку.
Она метнула на меня мрачный взгляд, но ничего не сказала. Продолжала топать.
— Торопишься, красавица? — спросил я.
— А ну, пусти! — резко сказала она и вывернулась. Каратистка, вспомнил я запоздало.
— Стой, ты! — рявкнул я. — Поговорить надо!
Она не отвечая, уходила прочь. Ее прямая спина была прямо-таки голый вызов. Достань, мол, если смеешь.
— Арргхх! — проснулся во мне Энкиду. Я облил ее бранью на божественном языке древнего героя. Она замедлила шаг. Обернулась.
— Что вы сказали?
— Кхх! Нхх! Аккх! — рычал я вне себя от гнева.
Она остановилась. Позволила мне подойти ближе. Сама взяла меня под руку.
— Блудница, — сказал я на ее убогом наречии. — Ты что же это с нашим Изей делаешь? Он с лица спал!
— Я с ним делаю? — возмутилась девица. — Это он со мной делает! Работать не дает. Чуть что — сразу хвать, юбку задерет, повалит куда ни попадя и вставляет свою палку! Я на работу не трахаться хожу! У меня научная тема. Достал он меня, ваш Изя. Что, у него всегда стояк?
— Сохнет он по тебе, — сказал я. — Ты уж, девка, решай что-нибудь. Либо с работы уходи, либо давай ему безотказно, не то помрет Иська.
— Да кто он тебе? Родственник, что ли? — Она близоруко прищурилась. Ее глаза за толстыми стеклами очков казались очень маленькими.
— Одноклассник, — буркнул я. — Ты, Луринду, не дури. Я тебя предупредил. Я ведь тебя, каратистку хренову, голыми руками порвать могу.
Она посмотрела на меня оценивающе. Чуть усмехнулась.
— Вряд ли, — сказала она. Я видел, что она ничуть не испугалась. — Впрочем, — добавила она, покрепче уцепившись за мой локоть, — я вовсе не хочу ссориться. Скажи лучше, чего ты добиваешься?
— Если б знать… — проворчал я. — А ты его не привораживала, а?
— Нет, — ответила она спокойно. Я видел, что мой вопрос ее не удивляет. — Зачем мне это?
— Мало ли…
— По-настоящему меня интересует только моя работа, — твердо сказала девица. — Если ты так дружен с нашим начальником, то попроси его не лазить ко мне под свитер, когда я занимаюсь вычислениями. И не опрокидывать меня раком на клавиатуру компьютера. Это компьютеру не полезно. Может пострадать информация. И хорошо бы он не заливал спермой мои записи, а то чернила расплываются. Передашь?
