О злоключениях своих он им все-таки поведал, но очень неохотно, сквозь зубы. Больше всего хотелось Йоргену прямо по этим зубам ему и дать — научить вежливому обращению.
Больше всего хотелось Йоргену прямо по этим зубам ему и дать — научить вежливому обращению. Но бить человека хворого недостойно, и потом столь грубое действие наверняка свело бы на нет всю пользу от чистого добра, которое они, несомненно, совершили, оделив неудачника деньгами и заслуженной благодарности за то не получив. Боевой маг лишь уведомил снисходительно, что берет в долг и обязуется вернуть при первой же возможности, и куда-то убрел.
— Опять на неприятности нарвется, — посетовала ведьма Гедвиг, бросив грустный взгляд туда, где скрылась за поворотом унылая черная фигура. — Шел бы уж лучше с нами!
Вот уж этого ланцтрегеру хотелось меньше всего, но он промолчал, чтобы не выглядеть жестокосердным, а через некоторое время не без злорадства заметил, что бакалавр следует за ними тайно, разуверившись, видимо, в собственной удаче. Крадется, будто заправский лазутчик, подсматривает из-за угла, прижимаясь спиной к стене, — так забавно! Наверное, кажется себе ловким и хитрым, думает, его никто не видит! Напугать, что ли? Подпустить поближе, а потом выскочить навстречу перед самым носом и сказать «у-у!»? Нет, пожалуй, не стоит — нервный, как бы опять не свалился. С одной стороны, не жалко, пусть падает. Но тогда друг Кальпурций вновь примется толковать о том, как подобает себя вести людям благородного происхождения, как не подобает, и будет прав. И Гедвиг Нахтигаль станет глядеть с укоризной, слишком уж добросердечна она для ведьмы, не надо ее лишний раз расстраивать…
Глава 26,
в которой Легивар Черный сидит на дереве, Гедвиг Нахтигаль разочаровывается в рыцарстве, Кальпурций обижается на сочинителей книг и еще много чего происходит
Какую ж видит он картину?
Кругом пустыня, дичь и голь…
А. С. Пушкин
— Пришли! — объявил проводник торжественно и с такой гордостью указал дланью на выход, будто сам лично прорубил его в скале. — Вот они — Восточные врата! — Потом помолчал немного, чтобы не нарушать торжественности момента прозой жизни, помолчал и напомнил: — Рассчитаться бы надо!
С ним рассчитались, и «от щедрот» накинули, и едва не распрощались совсем, но тут выяснилось, что там, за воротами, уже догорает закат, а тут, за углом, есть очередное замечательное заведеньице с комнатами для ночлега, так отчего бы благородным господам не воспользоваться… Короче, еще один родственник молодого Штуммельтанненштоффа, не то кум, не то сват (он уж и сам запутался), получил свою долю прибыли.
Проводник не обманул, заведение и впрямь оказалось не в пример многим. Оно было выстроено (или уместнее сказать «выдолблено»?) с большим размахом в те счастливые времена, когда торговля между Западом и Востоком процветала и подходы к Вратам были оживленнейшим местом в государстве. Рассчитанная на богатых иноземных торговцев обстановка потрясала воображение своими излишествами даже теперь, когда печать запустения лежала здесь на всем. Пылились бархатные балдахины и портьеры тяжелого хумурского шелка, из-за вечной подземной сырости подгнивала дубовая обшивка стен, от толстых восточных ковров попахивало грибами, на мраморных крышках столов проступали бурые пятна, и резную мебель точил жучок. Даже серебро и бронза утратили свой блеск, прочернели и прозеленели соответственно.
Но не надо думать, будто заведение пришло в полный упадок и пребывало на грани разорения. Ни один гном подобного в жизни бы не допустил, разве что безумие им овладело бы или полный паралич разбил. Пустовали лишь самые богатые и, соответственно, дорогие каморы, всего числом семь. Остальные десять использовались вовсю. Кое-какая торговлишка сохранилась, хоть и не имела прежнего размаха, но клиентуру обеспечивала — не шибко прибыльную, зато постоянную.
Опять же про героев забывать не надо — тех, что желали сразиться с Тьмой. Правда, каждый из них останавливался «У Восточных врат» только по одному разу, на пути туда, зато много их было — по десять — пятнадцать человек в урожайный месяц, и шли круглый год, не разбирая, зима, лето ли на дворе. А главное, в отличие от торговцев, в ценах герои не разбирались совершенно, сколько ни назначь — уплатят не торгуясь. И то сказать, зачем деньги копить, если на верную погибель идешь? Так что драл почтенный Ваффельматтенциффер с героических своих постояльцев три шкуры, и никакая совесть его не мучила: все равно пропадут денежки во Тьме, так лучше уж пусть ему достанутся. Кроме того, приносила ему верный доход кухня: обслуживала три ближних забоя — мальчишка таскал котлы с горячей похлебкой; привратники столовались по договору с военной управой, ну и проезжие тоже, и соседи забегали на кружку пивка. Плюс собственных коров держал — паслись наверху , благо до ворот рукой подать. Плюс… Хотя нет, об этом во всеуслышание, пожалуй, объявлять не стоит, потому что гномы очень ценят мораль, и если вдруг допускают ее попрание, вывесив над дверью одной из камор красного цвета фонарик, то исключительно ради удобства господ-иноземцев.
В общем, несмотря на трудные времена, заведение кума Ваффельматтенциффера процветало, в чем трое наших путников и получили возможность убедиться. Сраженный наповал их титулами, хозяин счел нужным отпереть лучшую из своих камор — был случай, в ней сам фрисский король Эдмунд Седьмой гостевал!
Ему, королю, было, конечно, хорошо. Единственное ложе, широченное, пышное, как облако, стояло посреди зала — иначе не скажешь — на гнутых золоченых (если не золотых!) ножках, внушая уважение своим величавым видом. Других спальных мест в помещении предусмотрено не было, очевидно, прислуге полагалось проводить ночь на полу, охраняя монарший покой.
Итак, одна комната, одна кровать, одна незамужняя дама и два кавалера — как им разместиться? Прежде такой вопрос никому из троих даже в голову не приходил. Слишком много времени провели вместе, не то что на одном ложе — под одним плащом ночевали, друг к другу прижавшись, чтобы не замерзнуть в холодной степи, и мысли дурной ни у кого не возникало. А тут вдруг приличия вспомнили и засмущались — окружающая роскошь, что ли, повлияла?
Собственно, Гедвиг как раз не смущалась нисколько. В ее тщательно скрываемом влюбленном состоянии такая ночевка была лишь в радость, тем более что вели себя оба кавалера образцово, ничего лишнего себе не позволяли, ни словом, ни жестом, ни полунамеком. Ей нравилось смотреть на них спящих — такие оба хорошенькие… И вдруг спохватились ни с того ни с сего: ах, дама у них, видите ли, в неловком положении, вот какая беда!
— Давайте еще одну комнату снимем! — быстренько нашел выход Йорген. — Плевать, что дорого, может, скоро вообще… — Та же грустная мысль, что и почтенному Ваффельматтенцифферу, пришла ему в голову, поэтому договаривать он не стал.
— И кто в нее перейдет? — осведомился Кальпурций подозрительно.
— Я и перейду! — великодушно объявил ланцтрегер, но тут же залился краской, почувствовав себя едва ли не сводником. — Или нет, пусть лучше Гедвиг перейдет, а мы с тобой тут… вдвоем… — Эх, Тьма побери, тоже как-то неловко получалось! — …Наверное, придется сразу три снимать?
