…А те трое, видать, и впрямь сильными колдунами были, хоть и юнцы зеленые на вид. В самые мысли умели залезть! Один — тот, что и на человека вовсе не похож, — прежде чем выпустить его ворот, нагнулся вдруг и шепнул с усмешкой прямо в ухо:
— Не бойся, мы никому не скажем. Главное, сам не проболтайся спьяну, а то среда уж на носу…
И девка-ведьма тоже хихикнула, с парнем переглянувшись. «Тьфу, нечисть!» — сплюнул динст и убег.
…Растревоженным ульем гудел храм. Люди метались по коридорам и залам, искали беглецов. Почему-то они были уверены, что те еще внутри. Может быть, потому, что подвалы его и впрямь являли собой подобие лабиринта? Не такого огромного и запутанного, как легендарный Меандрийский, но тоже не без хитрости, известной лишь посвященным. Чтобы подняться из них на верхний уровень храма, нужно было, пропуская два поворота, на третьем сворачивать влево.
Чтобы подняться из них на верхний уровень храма, нужно было, пропуская два поворота, на третьем сворачивать влево. Чтобы выйти на площадь — наоборот, забирать вправо. Не зная этой системы, по подземелью можно было бродить долгими часами. Кроме того, здесь было множество темных углов, потайных дверей и прочих архитектурных излишеств, позволяющих человеку надежно укрыться от посторонних глаз. И пока динсты с большим рвением обшаривали подвальные закоулки (особенно старался один, по имени Сурж — маленький, лысенький, с помятым бабьим лицом), беглецы без помех достигли питейного заведения. Вошли с черного хода и сразу наткнулись на хозяина. Тот воззрился на них, как на выходцев из могилы.
— Вы?!!
Разговаривать с ним не стали, тюкнули по голове — не насмерть, только чтобы кричать не мог, стражу не позвал, — и прошли в конюшню. Оба скакуна были там, хорошо накормленные и ухоженные, видно, хозяин уже считал их своей собственностью. Но с дорожными вещами пришлось проститься, на поиски времени не было — вдруг погоня? Коней удалось возвратить, и на том спасибо. Город покидали на рысях, лишь чудом никого не сбив и не затоптав (стражники у ворот не в счет, они люди военные, на то и поставлены, чтобы принимать на себя удары судьбы). И до самой хаалльской границы гнали почти без отдыха, потому что мало ли, вдруг нынче во всей Фриссе такие порядки — хватать и сжигать мирных странников?
Но въехали в Хааллу, и оказалось, что там порядков нет вовсе. Наоборот, сплошные беспорядки. Чем-то не угодил народу хаалльский король Штефан, да так сильно, что его за ноги подвесила на площади разбушевавшаяся чернь. И не одного — со всеми чадами, домочадцами, придворными дамами и кабинетом министров. Провисели они на площади ровно неделю, а потом делись куда-то. Не иначе, слезли и пошли бродить по округе. Так будет ли порядок в стране, где король пьет кровь собственных подданных по ночам? Нет, не будет, неоткуда ему взяться!
За один-единственный год безвластия Хаалла успела погрязнуть в пучине разбоя и беззакония. Появлялись какие-то люди, объявляли себя новым правительством, даже успевали написать два-три указа. Но потом другие люди вешали первых за шеи (нарочно, чтобы подчеркнуть: не доросли вы до королей, и висеть вам не по-королевски!) и писали очередные указы, пока тоже не оказывались на виселице. Сколько их сменилось за названный срок — бедные жители приграничных окраин и сосчитать не могли. Гонцов перехватывали разбойники (а кои, может, и самому королю Штефану на зуб попадали), вести и депеши доходили редко, поди разбери, кто нынче на троне сидит! Хорошо нашелся в селе Зеленая Плешь умный человек, догадался: не указы надо считать, а сборщиков податей. Их, окаянных, почему-то не трогал никто, наезжали один за другим, каждый со своей грамотой. Вот вам и примета: новый сборщик в село заявился — значит, опять власть поменялась. Если только грамота у него не подложная (и такое, говорят, случалось). В общем, не стало в Хаалле житья добрым гражданам, и господам мирным странникам здесь хорошего ждать не приходится ни ночью, ни даже днем. Особенно тем из них, что скачут на таких славных конях!
Так сказал им рассудительный пожилой селянин, пустивший к себе на постой. И что бы вы думали?! Даже не посоветовавшись с другом Тииллом, ланцтрегер фон Раух тут же обменял пару их гартских скакунов на тройку деревенских кляч! Притом что целый табун этих кривоногих, перепачканных навозом животных не стоил одного-единственого степного красавца! От возмущения Кальпурций подавился куском старой солонины (считавшейся большим лакомством в оголодавшей Хаалле). Он хотел высказаться, уже и воздуха в грудь набрал… Но передумал и воздух выпустил.
Почему, спросите вы? Да потому, что всякий раз, седлая коня, он, Кальпурций Тиилл, оказывался в гордом одиночестве, в то время как Йорген и Гедвиг усаживались вместе.
Коню так, видите ли, легче! Да, легче. С этим поспорить было нельзя, Йорген определенно весил меньше Кальпурция. И претензий к нему у силонийца не было: верный своему обещанию, ланцтрегер относился к юной ведьме чисто дружески, ничего лишнего себе не позволял ни в словах, ни в поступках. Но беда в том, что сама Гедвиг Нахтигаль никакими обещаниями связана не была. И когда, сидя позади Йоргена, обнимала его за пояс, не видела ничего зазорного в том, чтобы делать это с нежностью. По правде говоря, она была бы не прочь и впереди сесть, бочком — пусть бы он ее обнимал. Но это было бы уж слишком откровенно для скромной девушки из приличной семьи, в ее родной Гизельгере такое могли позволить себе лишь жених с невестой. Да и второго спутника не хотелось огорчать — его чувства уже перестали быть для ведьмы тайной. «Может, оно и к лучшему, если у каждого из нас будет своя лошадь?» — подумала она. И Кальпурций тоже так подумал, только без всякого «может».
Кроме лошадей, у доброжелательного селянина удалось разжиться дрянной, рваной одеждой — для маскировки. Собственная дорожная хоть и утратила свежесть в подземельях Лупца, имела вид откровенно богатый — в такой как бы за самого короля Штефана не приняли, не насадили на осиновый кол. Пусть уж лежит в тючке до лучших времен.
Увидев друг друга в бедняцких обносках, спутники не могли удержаться от смеха. Йоргену с Кальпурцием новая одежда оказалась коротка — голые запястья и щиколотки торчали из обтрепанных рукавов и штанин, как у мальчишек-сирот. Гедвиг, наоборот, утонула в широкой латаной юбке и вязаной кофте, рассчитанной на такой бюст, что если бы ее собственный чудесным образом увеличился пятикратно — и то был бы мал.
— Да, — ностальгически вздохнул хозяин, взглянув на этакое пугало. — Супруга моя, да пребудет душа ее с миром в садах небесных, обширнейшая женщина была… Не обхватишь в одиночку! Как по полу ступала — половицы гнулись, дом ходуном ходил… Гора, чисто гора… Теперь таких баб уж не найдешь, перевелись через бескормицу… — Он вытер кулаком скупую слезу и махнул рукой на прощанье: — Да минует вас в пути всякое зло, добрые господа.
И надо же — миновало! Не иначе, его молитвами. За шесть дней перехода через разоренные земли Хааллы всего-то и было происшествий, что дважды нападали разбойники, один раз — шторб, трижды хотели ограбить хозяева постоялых дворов, трижды на постой не пустили вовсе, на подходе к столице хотели забрить в рекруты всех троих («Не те нынче времена, чтобы разбирать, кто баба, кто мужик»), на выходе из столицы пытались отнять кляч на мясо и уже у самой границы со Степным Гартом решили посадить в темницу за конокрадство, рассудив здраво: откуда у этаких оборванцев целых три кобылы в хозяйстве? Но пока всем приграничным селом пытались тех оборванцев изловить и связать, власть сменилась, пришел указ об амнистии ворам и разбойникам. Завязался долгий спор: настоящий указ или подложный, распространяется ли амнистия на преступников, не до конца пойманных, следует ли считать конокрадов настоящими ворами или это совсем другая статья закона? И пока хаалльцы шумели чуть не до драки, мнимые конокрады удалились с достоинством, переправились вброд через мелководную Змейку и помахали преследователям ручкой с гартской стороны. Несколько отчаянных парней хотели броситься в воду следом, но мужики постарше их удержали. За рекой чужая земля, чужие законы, и неизвестно, кого они будут защищать, если трое преследуемых поубивают своих преследователей. Парни потоптались-потоптались, погрозили кулаками и ушли ни с чем.
