— Нет, — сказал наконец отец Гермион. — У нас было хозяйство. Дом в лесу, молочная ферма, маленькое колбасное производство. Мое детство прошло среди запахов: копченого мяса, свежей крови, перца, пота, хвои. Никогда потом не было таких сильных, резких запахов…
Мегингоц поднес ладонь к носу и с любопытством обнюхал ее, сильно сопя.
— Вот уж не рассматривал людей с этой стороны, — признал он. — Запахи. Как странно… Возможно, люди, как и всякие животные, склонны в первую очередь воспринимать других по запаху. Поэтому клонов на самом деле почти никогда не удается по-настоящему выдать за людей. — И сунул руку под нос священнику: — Понюхайте!
Отец Гермион наклонился над этой рукой, очень белой, с небольшим лиловым пятном старого ожога чуть ниже кисти.
— Пахнет микросхемой, — сказал он наконец, удивленный.
Клон сжал пальцы в кулак и убрал руку. Вытащил из мятого кулька конфету, сунул в рот вместе с оберткой. Потом выплюнул липкую бумажку и сунул ее за компьютер.
— Когда мне было лет десять, — сказал отец Гермион, — я потерялся в лесу. Точнее сказать, зашел на дальнее болото, а там объелся ягодами и заснул. Было уже темно, когда я пошел обратно домой. Вы бывали в лесу ночью?
Мегингоц кивнул, нехорошо улыбнувшись. Священник продолжал:
— Особенно — туман и тени между деревьев. Сизые. И там, внутри, что-то шевелилось. В общем, я испугался. Стою и боюсь, а из чащи как будто смотрит кто-то…
— А потом?
— А потом я сказал: «Иезус, помоги мне преблагостью» — так всегда мать говорила. И сразу все изменилось. Я понял, что больше не один. Собственно, это было все, что я узнал о Боге — ничего большего мне не потребовалось за всю мою жизнь. Что человек на лесной дороге не один.
— Поэтому вы стали священником?
— Отчасти — да.
— Человек не один, — проговорил Мегингоц. — На лесной дороге. На любой дороге. А клон — один, ведь так, да?
Отец Гермион промолчал.
— Это потому, что души у нас нет, — проговорил Мегингоц. Он взял еще одну конфету, щека у него оттопырилась.
— И умираем мы насовсем, — добавил он.
— Да, — сказал отец Гермион.
— Паф — и больше ничего. — Мегингоц прилепил к компьютеру очередной фантик.
— Именно так.
— Как запросто вы с этим соглашаетесь, — с горечью произнес Мегингоц. — У вас-то впереди вечность, а у меня хорошо если полчаса. Только это какие-то чертовски долгие полчаса…
— Вы тоже заметили? — удивился отец Гермион.
Только это какие-то чертовски долгие полчаса…
— Вы тоже заметили? — удивился отец Гермион.
— По-вашему, время тоже принадлежит одним только людям? — Мегингоц наморщил нос. — А вас, кстати говоря, не припекут за то, что вступались за нас?
— Епархия? Обязательно!
— Нет, при чем тут ваша епархия… Я о вашем Боге.
— Понятия не имею, — вздохнул священник.
— Вы простите, что докучал вам разговорами, — сказал вдруг Мегингоц.
— Не так уж и докучали, — отозвался отец Гермион. — Вы петь умеете?
Мегингоц чуть склонил набок голову.
— У меня баритон, — сообщил он. — Я нечасто пускал его в ход, но, думаю, справлюсь.
Они съели еще по конфете — для разогрева голосовых связок, как объяснил Мегингоц тоном знатока, — и отец Гермион начал напевать: сперва секстивиршия «Благой Хаделога и барсуки», потом песнопение «Похвалим» и балладу «Стрела и сердце». Мегингоц подхватывал — он легко запоминал любую мелодию, и голос у него действительно оказался приятный, только немного холодноватый.
Компьютер пискнул. На экране замигало изображение голубя с письмом в клюве.
— Ну-ка, кто это к нам ломится? — хмыкнул Мегингоц.
Голубь сменился черным экраном, на котором горели, помаргивая, буквы:
«Молука, немедленно известить о готовности сдаться, в противном случае будете уничтожены».
— Что я говорил? — фыркнул Мегингоц. — Какое им дело до священника на борту!
— Сдайтесь, — предложил отец Гермион. — Вас не уничтожат — попытаются снова продать. А я мог бы известить активистов из восьмого сектора — их граница совсем близко.
— Нет уж, — сказал Мегингоц. — Что я, не знаю, как все будет? Вас арестуют и отправят на Эльбею — подвергать административным взысканиям. Начальство, уверен, вами недовольно. А нас тем временем реализуют по бросовой цене. Результат, таким образом, будет тот же, но более мучительный и растянутый во времени. — Он помолчал и вдруг ненависть излилась из его глаз белым светом, и Мегингоц зашипел: — Лучше, чем сейчас, я никогда не жил. Я не хочу никакой другой жизни, ни для себя, ни для моих людей.
Он посидел немного перед экраном, чтобы успокоиться, а потом отправил патрульному ответ:
«Молукка» пишется через два «к».
Теперь им оставалось только ждать.
