Капитан постучал.
— Открыто, — донесся голос отца Гермиона.
Священник обедал — сидел за столом, благоговейно отправляя в рот комковатую кашу. Ложка за ложкой. Рядом с ним на табурете стоял включенный самочтец, и из маленького динамика слышался женский голос, который чуть в нос читал какое-то повествование. Отец Гермион приглашающе кивнул капитану на кашу, однако тот в ужасе отказался.
— Я подожду, — сказал он, усаживаясь на небольшой диванчик, находившийся в глубине каюты. Хоть капитана и душил гнев на вздорного попа, однако устраивать человеку выволочку посреди обеда — нет, на такое Герхох был не способен даже в состоянии самой лютой ярости.
— Посидите, посидите, — молвил священник, — заодно и послушаете душеполезное чтение. Может, и вас на мысли наведет.
Капитан справедливо заподозрил в словах священника подвох, но промолчал. Стал скучающе оглядывать каюту, зацепил взглядом стойку с дисками — записей у отца Гермиона имелось предостаточно.
— На каждый день, — пояснил отец Гермион.
Голос из динамика нараспев читал:
«Тогда Моико привели к начальнику области Люсео. Каким был он, таким и увидела его Моико: рослым и гордым, грудь в золоте, борода с колокольцами, в глазах вместо зрачков по диаволу. Он же увидел, что у нее красивое лицо, печальное и нежное, и стал жалеть ее — зачем хочет умереть за своего Бога, который так слаб, что допустил все это. Моико же сказала ему, что не боится, и он увидел, что она плачет. Это обрадовало его, потому что сперва он боялся сделать ошибку и не признать сильного Бога. «Ты плачешь! — сказал правитель Люсео.
«Ты плачешь! — сказал правитель Люсео. — Значит, тебе страшно!» — «Я оплакиваю не себя, а тебя, — ответила она. А волосы у нее были спеленуты шнурами в две косы, и она вытирала ими слезы. — Когда ты убьешь меня, то хотя бы в конце твоей жизни, ради души твоей, вздохни обо мне и пожалей о содеянном!» Тут один из воинов, пораженный этими простыми словами…»
— Скажите, отец Гермион, — не выдержал капитан Герхох, — вы что, всегда такое слушаете за обедом?
— Угу, — преспокойно отвечал отец Гермион. — Это старый монастырский обычай. За трапезой принято читать жития святых.
— Но это же чудовищно! — сказал Герхох, невольный слушатель подробного рассказа о пытках, которым подвергли деву Моико и того воина, что решил за нее вступиться. — Для чего это делается?
— А чтобы кусок в горло не лез, — объяснил отец Гермион. Он вымазал тарелку кусочком хлеба, дождался слов: «Благая Моико, свидетельница Иезуса, умоляй всегда за наши души», осенил себя крестом, выключил самочтец и повернулся к капитану, показывая, что вполне готов к разговору.
— Мне не нравится, как вы себя ведете в последнее время, — начал капитан.
— Мне тоже в последнее время решительно не нравится ваше поведение, — невозмутимо отозвался отец Гермион.
— Вы изволите настраивать против меня команду.
Отец Гермион подумал немного.
— Да, но ведь вы не оставили мне выбора, — сказал он наконец.
Капитан выразительнейшим образом хмыкнул.
— Скажите, неужели вам так трудно было помахать над младшим штурманом этим вашим кадилом и успокоить нервную женщину?
Отец Гермион молчал.
Капитан встал с диванчика и приблизился к нему.
— А если бы я занимался работорговлей, по-вашему, это было бы лучше?
Не поднимая головы, отец Гермион сказал:
— В принципе — да.
Капитан Герхох заскрежетал зубами. Тогда отец Гермион посмотрел ему в глаза и пояснил:
— Работорговля — грех перед людьми, а клоны — преступление перед Богом. Впрочем, я утешил младшего штурмана как мог.
— Сказав ей, что я буду гореть в аду?
Отец Гермион тоже встал. Он был серьезен и спокоен.
— Простите меня, капитан Герхох, но ведь это правда.
Капитан сказал:
— Вы под домашним арестом. Я запрещаю вам выходить из каюты и принимать посетителей до конца рейса.
Первые несколько дней отец Гермион провел в размышлениях — слушая свои диски, делая заметки в тетради и подолгу молясь перед своим любимым образом Иезуса Многоводного, где Богочеловек изображался красивым молодым мужчиной, идущим по воде и разводящим руками струи дождя и молнии.
На седьмой день все изменилось. Была память святого отшельничествующего Хаделоги. Отец Гермион особенно любил этого святого, который считался самой бесхитростной, простой и чистой душой, какая только возможна у человека взрослого. Отшельничествующий Хаделога жил в глубокой чаще леса где-то на самом юге Люсео, куда почти никогда не заходят люди. У него не было собственного жилья, и часто он разделял норы с дикими зверями. Хаделога умер от стрелы охотника, закрыв собой тигренка.
После жития на том же диске было записано несколько песен, посвященных святому Хаделоге, преимущественно детских, и одно церковное песнопение, исполнявшееся под оркестр роговых инструментов, которые подражали голосам различных зверей.
Диск уже заканчивался, когда отец Гермион заметил, что корабль резко сбавил ход, а в окне показалось нечто странное. Проплыл человек в клетчатой рубахе. Его глаза сонно поглядели на отца Гермиона, затем корабль миновал его. За человеком тянулись крупные красные бусы. Отец Гермион резко встал и подбежал к окну. Почти вплотную к стеклопластику прошествовал еще один человек, на сей раз в майке. Он криво ухмылялся.
Священник отпрянул. Что-то дьявольское было в этом шествии полуодетых людей по космосу. Он положил перед собой на стол икону Иезуса Многоводного, как будто она могла утишить бурю, разом вскипевшую в потрясенном уме. «Что это? — кричало в голове отца Гермиона. — Ради всего святого, что это такое?»
Дверь каюты с треском слетела с петель. Вот так, одним ударом. И они вошли.
Их было двое, этих клонов, и ничем они не отличались на первый взгляд от обычных людей. Отец Гермион понял, что это клоны, только по их одежде — одинаковым комбинезонам с нашитыми номерами. Один остался у входа, а второй не спеша прошествовал на середину каюты и остановился, с любопытством изучая обстановку. Отец Гермион попытался было встать, но — резкое движение головы, мгновенный взгляд голубых глаз и быстрое «сидеть!» — заставили его замереть. Он снова уселся за стол и положил ладони по обе стороны от иконы.
Тот клон, что стоял у входа, крепко сбитый, коренастый, чернобородый, был похож на гнома. Второй, с совершенно белыми волосами, обветренным красным лицом и облупившимся носом, уселся напротив отца Гермиона и, рассматривая священника расширенными глазами, чуть насмешливо молвил:
— Ну, и что тут у нас?
Отец Гермион подался вперед и ответил вопросом на вопрос:
— А что вас, собственно, здесь интересует?
Белобрысый махнул рукой, как бы охватывая жестом всю каюту:
— Да все! Кто вы, чем тут занимаетесь… Вы ни разу не пришли поглазеть, как переодеваются наши женщины. Вся команда перебывала, а вас мы что-то не видели. Кто вы?
Мимо окна проплыло еще одно тело. Длинные волосы, над головой нависла туфля на каблуке — женщина. Белобрысый проводил ее жадным взглядом, а затем вернулся к отцу Гермиону.
— Я священник, — сказал тот.
Клон сморщил нос.
— Что-то насчет религии?
— Именно, — подтвердил отец Гермион.
— А это кто — ваш Бог? — спросил клон, ухватив икону.
Отец Гермион побледнел.
— Пожалуйста, не нужно трогать.
