— Да? А почему? — Белобрысый неприятно улыбнулся. — А он ничего, красивый. Если бы такой согласился послужить донором клеток…
— Прекратите! — закричал отец Гермион.
— Ну-ну, — сказал клон. — Не стоит вам орать. Если вы еще не поняли, мы захватили корабль.
— Я понял, — буркнул отец Гермион. — Положите, пожалуйста, икону.
— Икона? Так его зовут?
— Я не стану говорить с вами о священных предметах, — сказал отец Гермион.
— Нравится вам это или нет, уважаемый Эн-Эль Шестьсот Сорок Второй.
Прозрачные голубые глаза злобно уставились на священника.
— А кто вам сказал, что меня зовут Эн-Эль Шестьсот Сорок Второй? — осведомился клон.
Отец Гермион криво пожал плечами и вместо ответа кивнул на номер, нашитый на синий комбинезон.
— Ах, это… — Клон пренебрежительно фыркнул и вдруг стал серьезным и страшным. — Мое имя Мегингоц. А ваше?
— Отец Гермион.
— Вот и познакомились, — сказал Мегингоц. — Оставлю вас пока существовать. Вы занятный тип. Мы меняем курс.
— Восьмой сектор?
— Именно. Одна любезная дама, младший штурман, кажется, доставила нам удовольствие, проложив новый курс.
— Она жива?
— Конечно! — успокоительно молвил Мегингоц. — Мы ведь не звери, знаете. — Он повернулся к окну и радостно вскричал: — А вот и его превосходительство! Счастливого плавания, капитан!
Отец Гермион поднялся с места.
— Прошу вас, — сказал он, — господин Мегингоц, уйдите! Впоследствии я найду в себе силы говорить с вами, а сейчас избавьте меня от своего присутствия.
— Ладно, ладно, — с деланным удивлением произнес Мегингоц и направился к выходу. — До свидания. — И уже на пороге обратился к «гному»: — Поставь ему дверь. Что за манера: чуть что — крак, бряк! Нехорошо.
«Гном» захохотал басом и криво приложил дверь к стене. Затем оба клона удалились.
Мегингоц явился на следующий день. Вместо комбинезона на нем была шелковая синяя рубашка с необъятными рукавами и тонкой бисерной вышивкой на манжетах, узкие черные брюки и наборный серебряный пояс. По левому бедру спускались толстые шелковые шнуры с серебряными кистями.
Отец Гермион встретил его хумро. Еле заметно улыбаясь, Мегингоц прошел в каюту и развалился на диванчике.
— Недурно вы тут устроились, — бесцеремонно произнес он. — А что это у вас за диски?
— Вас не касается.
— Меня, голубчик, теперь все здесь касается. — Мегингоц вздохнул и снял с полки первый попавшийся диск. — «Тотта Верный, житие и два песнопения», — прочел он. — Что это?
— История человека, которого так звали, — сухо ответил отец Гермион.
— Хорошая? — спросил Мегингоц.
— Да.
— Я возьму. — Он снял еще несколько. — Пусть ребята тоже послушают. — И, предупреждая движение священника, бросил: — Сидеть! Ничего с вашими дисками не сделается. Завтра верну.
Отец Гермион закрыл лицо руками. Он чувствовал себя оскверненным. Мегингоц закинул ногу на ногу, повертел в пальцах серебряную кисть.
— Что с вами? — осведомился он после паузы. — Что вы так распереживались, а? Убудет от вас, если мы покрутим разок ваше любимое чтиво?
— Это не чтиво, — вымолвил священник.
Мегингоц перевернул один из дисков.
— «Повесть о раскаявшемся грабителе и чистой деве», — прочитал он.
— Что это, по-вашему? — И рассердился: — Почему вы молчите, а? Растолкуйте же мне!
— Это душеполезное чтение, — с усилием сказал отец Гермион. — Повести очень старые. Сегодня они могут показаться наивными и даже глупыми. Нынешнего разбойника чистой девой не проймешь. Я вам даже больше скажу: иной современный добропорядочный менеджер заткнет за пояс тогдашнего грабителя. И никого это не удивляет. Для современного ума все глупость, что не пошлость и не обучает скверному. Знаете, господин Мегингоц, я, пожалуй, отвечу вам, почему я так не хочу, чтобы вы брали эти записи. Потому что вы и ваши собратья будете хлебать капитанскую «ленивку» и гадко ржать над тем, что мне дорого. Но куда страшнее, что священные имена будут осквернены вами… вами…
— Чем же мы так плохи? — полюбопытствовал Мегингоц.
— Ваше существование противоречит естественному ходу вещей, — сказал отец Гермион. — Если угодно, божественному ходу вещей. Человек не имел права творить подобных себе иначе, нежели естественным способом.
— Да ну? А кто вам сказал, что этот способ неестественный? Размножаются же растения почками!
— Человек не растение.
— Но ведь должен кто-то работать в шахтах, пахать землю на чужих планетах, добывать уран и золото, таскать строительный камень! — сказал Мегингоц. — Неужели человек должен делать все это сам, растрачивая на подобную гадость свою драгоценную жизнь? Теперь, когда имеется дешевый способ создавать искусственную жизнь — жизнь, которая человеку ничего не стоит! Заметьте, мы — не просто рабочая сила, вроде железных роботов, — мы совершенная рабочая сила! Нам даже позволили наполнить интеллект разной дребеденью, вроде классической литературы и хорошей музыки, на всякий случай — вдруг новому хозяину понадобится собеседник? Отлично! Превосходно! Мы долбим скалы и возимся в навозе, нас кормят объедками и гнильем, на ночь запирают, как животных. Потом нас отвозят обратно на ферму и продают вторично. О, ваш капитан о нас превосходно позаботился — настоящий гуманист. Даже поставил телевизор и снабдил какой-то дрянью про половые сношения человеческих особей всех полов в разные места и по любому поводу. Знаете, мы уж лучше послушаем эти ваши старинные повести. Не думаю, чтобы мои люди стали над ними потешаться.
— Вы не люди, — сказал отец Гермион.
— Ну, не люди, — согласился Мегингоц. — Но мы, по крайней мере, личности. Полагаю, в этом вы не станете нам отказывать?
— Личность — это «кто», — сказал отец Гермион. — А вы — «что».
Мегингоц побледнел под своим некрасивым загаром, его светлые глаза стали почти белыми.
— Я ведь могу и обидеться, — предупредил он.
— Да, мне говорили, что у вас есть эмоции, — согласился отец Гермион. — Но сути дела это не меняет. Вы — неодушевленное существо.
— Объясните, — потребовал Мегингоц.
— Человек сотворен Богом, — начал отец Гермион, сам не веря, что решился разговаривать об этом с клоном. — Человек имеет двойную природу, телесную и духовную. Тело умирает, но душа бессмертна. Вы же сотворены человеком, а человек смог дать вам только смертное тело. У вас нет и не может быть души, господин Мегингоц.
— Но ведь мы умеем чувствовать не хуже вас, — возразил Мегингоц.
— Нам бывает больно, обидно, горько… Мы даже можем любить. Не верите?
— Все это умеют и животные.
— Вот видите! — обрадовался Мегингоц. — А ведь животные — «кто», не так ли? Все-таки в этом вы нам отказать не можете!
Отец Гермион промолчал. Мегингоц взял с полки еще несколько дисков и крадучись вышел.
Младший штурман Уирко была заперта в рубке. При ней неотлучно находилась женщина-клон, рыжеволосая красавица с длинными желтыми глазами. Уирко рядом с ней выглядела тускло, серенько.
С приборной панели пятна крови были вытерты, однако в двух местах кровь затекла между клавиш и там засохла. Уирко не могла смотреть на это без содрогания. Желтоглазая откровенно презирала пленницу и нарочно раздражала ее, нависая над ее плечом, когда та склонялась над вычислениями. Уирко по нескольку раз перепроверяла курс, чтобы не завести корабль в пояс астероидов — «Молукка» проходила в опасной близости от него, — но от потрясений последнего времени соображала все хуже и хуже.
