Если же кто-то — удалью, лихостью, удачей, умом добыл себе богатство или унаследовал его от предков, то должен всю жизнь трястись над ним, стеречь добро и приумножать. А перестанешь приумножать, да начнешь жить в свое удовольствие — смотришь, а тебя уже хватают стражники и тащат в долговую тюрьму.
Орландина, несмотря на юность, видела тому живые примеры.
Видала она и бывших богатых купцов, и их сынов, разорившихся напрочь и торгующих фруктами и сахарной ватой с лотка. Или патрицианок, исправно и вполне профессионально обслуживающих посетителей веселых заведений.
А ведь Серапис и окрестности были местом спокойным и относительно мирным. Во всяком случае войн, после которых сотни тысяч вмиг теряют все нажитое, не было уже на памяти целого поколения! Не окраины Империи, где постоянно то какие-нибудь варвары нападут, то пираты налетят, то беглые каторжники озоруют.
— Сестра, — вдруг тихо позвала Орланда. — Ты не спишь?
— Нет, не сплю, — ответила воительница. — Чего тебе?
Я хочу спросить, ты совсем не помнишь, ни капельки… нашу настоящую маму?
— Нет, говорила же, — вздохнула Орландина. — Как все отрезало.
Первое ее разумное воспоминание было таким.
Ей года четыре или около того. Она в женской казарме, в отгороженном ветхими занавесями углу, где ее кроватка стоит рядом с ложем Сэйры. Орландина возится на полу, играя в игрушки — неуклюжие тряпичные куклы, сшитые матушкой или кем-то из ее подруг, и напевая какую-то песенку. А ее приемная мать смотрит на нее, сидя на койке, подперев голову руками, и как-то по-особому нежно улыбается. А потом вдруг отворачивается и вытирает глаза, словно бы в них попала соринка…
Только сейчас Орландина поняла, как любила ее приемная мать.
А ее приемная мать смотрит на нее, сидя на койке, подперев голову руками, и как-то по-особому нежно улыбается. А потом вдруг отворачивается и вытирает глаза, словно бы в них попала соринка…
Только сейчас Орландина поняла, как любила ее приемная мать. Эта высокая, рано поседевшая женщина неизвестного роду-племени, с кулаками побольше, чем у иного портового грузчика. И у которой на рукояти меча было два ряда зарубок, обозначавших количество лишенных ею жизни врагов.
Она, прозванная Железной Сэйрой, размякала от одного слова своей дочки, а уж слезами и плачем Орландина могла добиться чего угодно.
Ведь не хотела же матушка делать из нее воительницу, но уступила просьбам.
Как-то, когда ей было лет восемь, одна из пришедших к ним в гости товарок матери решила пошутить и сказала будто бы по секрету Орландине, что матушка собирается зажарить ее на свой день рождения и съесть в компании друзей. Мол, это у них в легионе такой обычай, пришедший будто бы от африканских амазонок, которые питались исключительно человечиной.
Не помня себя, Орландина, зарыдав, побежала в кладовую, где Сэйра как раз выбирала, чем ей угостить приятельницу.
При виде захлебывающейся рыданиями дочери та выронила собранную снедь и кинулась к девочке, спрашивая: что случилось? А Орландина все плакала и просила матушку не есть ее, говоря, что будет послушной девочкой, что не будет таскать у нее варенье из сундучка, а когда вырастет- заработает на службе много денег и построит матушке дворец. Кое-как успокоив орущее и залитое слезами существо и узнав, от кого Орландина это услышала, Сэйра с каменным лицом зашла в комнату и, не говоря ни слова, со всего маху заехала шутнице в челюсть, да так, что та вынесла спиной дверь…
«Матушка, прости дурочку молодую. Уж и не знаю, когда увидимся…»
Орландина почувствовала вдруг, как непривычно щиплет в глазах.
Под эти мрачные мысли она наконец и заснула.
Глава 9. НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА
С утра пораньше, посовещавшись, они решили разделить обязанности следующим образом.
Орландина продолжит прогулки по Тартессу (программа-минимум — найти подходящее место постоянного жительства), а Орланда пойдет в ювелирные ряды и прояснит что-нибудь насчет камней.
Для начала выбрали один, бесцветный, довольно неказистый на вид.
Честно говоря, амазонка опасалась отпускать сестру одну, но согласилась с ее доводами, что скромная девица будет вызывать меньше подозрений. А при виде Орландины у любого возникнут мысли: где зарыт труп того бедолаги, чьим камень был раньше.
Из лавок в ювелирном ряду она выбрала не самую богатую, хотя и не самую захудалую.
Надпись на вывеске гласила, что ее держит Герион, ученик самого Пифагора Афинского. Кто такой Пифагор Афинский, послушница не знала, но подумала, что чем-то он знаменит, иначе бы не имело смысла упоминать о нем на вывеске.
Перед тем как войти, на всякий случай огляделась по сторонам. Вроде бы подозрительного не заметила. На секунду почуяла робость, но преодолела себя и, толкнув дверь, решительно вошла.
— Вот, — протянула руку к человеку за столиком. — Не могли бы вы взглянуть?
Нуте-с, нуте-с, что у нас там? — Глаза старичка-ювелира зажглись алчным блеском.
Дрожащими от плохо скрываемого возбуждения руками он буквально выхватил из пальцев Орланды бесцветный прозрачный кристалл. И тут же впился в него орлиным взглядом.
— Хм, хм, — забормотал себе под нос.
— Любопытно.
В его руках появилась огромная лупа, с помощью которой он продолжил свои исследования.
— Весьма любопытно.
Герион оторвался от своего занятия и странно посмотрел на послушницу. Будто бы она сама была драгоценным камнем, который нужно было оценить.
— Это ваш камень?
— Разумеется, мой. — Орланда изо всех сил старалась не выдать смущения: врать она особо не привыкла.
— Ну да, ну да. Конечно.
И вновь вернулся к кристаллу. Налив воды в гладкий цилиндрический стакан из неокрашенного стекла, старик бросил в него камень и, подойдя к окну, подставил сосуд под солнечные лучи.
— Ах, ах, ах! — закудахтал. — Ах, ах, ах!
Девушке уже начала надоедать вся эта канитель. Напрасно, ох, напрасно она решилась на эту авантюру. Однако ее уже давно подмывало узнать, что за сокровища приплыли им с сестрой в руки.
Ювелир вытащил камень из стакана и провел им по оконному стеклу. Там осталась глубокая царапина.
— Хотите продать? — осведомился старикашка, кладя кристалл на стол и усаживаясь на свой «насест».
— Хотите купить? — ответила вопросом на вопрос Орланда.
Хозяин печально затряс головой и кисло улыбнулся.
— Боюсь, красавица, у меня денег не хватит, чтобы заплатить вам за эту прелесть. Думаю… — он сделал паузу, — что ни у одного из моих коллег в этом городе не найдется средств на покупку вашего… (он ведь ваш?) камня.
— Неужели он так дорого стоит? — изумилась послушница.
Старик не производил впечатления такого уж бедняка.
— Немыслимо, — вздохнул ее собеседник. — Никогда не видел ничего подобного. Невероятная чистота. Такие камни сейчас большая редкость.
Взял в руки камень и начал любовно поглаживать его.
— И все-таки сколько он может стоить? — настойчиво поинтересовалась Орланда.
— Думаю, половину того, что у меня есть.
«Ого! А ведь это не самый большой камешек среди нашей добычи».
— А может, возьмете за полцены?
Отрицательно покачал головой.
— Нет, девочка. Стар я, чтобы играть в эти игры. Считайте, что мы с вами не виделись. Но соваться к кому-нибудь другому не советую. Не подумайте, что хочу запугать, просто все, кто занимается тем же промыслом, что и я, уже оповещены о возможном появлении на рынке таких вот красавцев. — Старик ласково прикоснулся к камню. — Обещана крупная награда тому, кто первым даст о них знать, куда надо.
