— Да, оно делает их смуглыми.
— Оно уродует нас! Начать с того, что лучи солнца сушат кожу, отчего на ней появляются морщины! Вдобавок они освещают и выставляют всем напоказ любой изъян — даже самый мелкий. Помнишь, как Урваши любила Пурураваса, пока не увидела его в ярком свете солнца? А я чувствую его лучи на своем лице и думаю: «Мне плевать на тебя! Я еще достаточно молода, чтобы обращать на тебя внимание, а на будущий год подберу себе в нашей лавке широкополую шляпу!» В ярких солнечных лучах лицу Агии в самом деле было далеко до совершенства, однако ей нечего было бояться. Недостатки ее лишь пуще разжигали мое вожделение. Она обладала тем самым — безнадежным и в то же время исполненным надежд мужеством, что свойственно бедным и, пожалуй, привлекательней, чем все прочие человеческие качества. Изъяны Агии только придавали ей осязаемости.
— Признаться, — продолжала она, сжав мою руку, — я никогда не понимала, отчего люди наподобие этих Пелерин всегда думают, будто обычному человеку непременно нужно помогать унимать похоть. Мой опыт показывает, что обычные люди и сами неплохо с этим справляются, причем — каждый день. Нужно лишь найти себе кого?нибудь под пару…
— Значит, тебе не все равно, люблю ли я тебя? Это было шуткой разве что наполовину.
— Любая женщина хочет, чтобы ее любили, и чем больше мужчин любит ее, тем лучше! Но — тебе я вряд ли отвечу взаимностью, если ты об этом. Все вышло бы очень легко — после таких прогулок по городу. Но если тебя вечером убьют, ночью мне будет очень плохо.
— Мне тоже, — сказал я.
— Ничего подобного! Тебе уже будет наплевать на все. Мертвому не больно — тебе это должно быть известно лучше, чем любому прочему!
— Я почти склонен считать, что всю эту заваруху устроила ты или твой брат. Когда пришел Серпентрион, ты была снаружи — может, это ты сказала ему что?нибудь, чтобы настроить против меня? Может, он — твой любовник?
Агия рассмеялась.
— Взгляни на меня! Да, платье мое из парчи, но что под ним — ты видел. Я хожу босиком. Есть ли на мне кольца или серьги? Или серебряная ламия на шее? Или золотые браслеты на запястьях? Нет? Тогда можешь быть Уверен, что я не кручу любовь с офицером Дворцовой Стражи! Ко мне навязывается в сожители только один старый моряк, уродливый и бедный. Мы с Агилюсом существуем лишь за счет нашей лавки. Она оставлена нам матерью, и не заложена только потому, что не сыскалось в городе человека, достаточно глупого, чтобы дать под нее что?нибудь. Порой мы раздираем что?нибудь из товара в лоскуты, продаем их тем, кто делает бумагу, и нам хватает на миску чечевицы…
— Ну, сегодня вечером ты наешься досыта, — заметил я. — Я хорошо заплатил твоему брату за эту накидку.
— Ка?ак? — Похоже, к Агии вернулось шутливое настроение; она отступила на шаг и, разинув рот, изобразила крайнюю степень изумления. — Ты не собираешься угостить меня ужином? И это — после того, как я потратила целый день, чтобы научить тебя уму?разуму?
— И попутно втравила меня в историю с этим алтарем.
— Мне жаль, что так вышло, правда! Я подумала, что твоим ногам лучше как следует отдохнуть перед боем. А тут появилась та парочка — и я решила, что это для тебя неплохой шанс заработать…
Отведя от меня взгляд, она повернулась к одному m бюстов, украшавших лестницу.
— Все затевалось только ради этого? — спросил я.
— Сказать правду, мне хотелось, чтобы все приняли тебя за армигера. Армигеры часто расхаживают по улицам в странной одежде — когда идут на турнир или на пик ник. И лицо у тебя подходящее. Я ведь и сама приняла тебя за армигера, когда ты подошел к лавке. И уж решила что мной вполне может заинтересоваться какой?нибудь армигер или даже незаконный сын экзультанта — пonoь хотя бы в шутку… Ну, откуда мне было знать, что так выйдет?
— Понятно… — Внезапно меня одолел смех. — Однако глупо же мы, наверное, выглядели, когда неслись в этом фиакре!
— Если понял это, поцелуй меня!
Я окаменел от удивления.
— Ну же! Много ли шансов осталось у тебя? А я дам тебе все, чего захочешь… — Она умолкла и вдруг рассмеялась тоже. — Быть может, после ужина, если сумеем найти уединенное местечко… Хотя — перед боем, наверное, лучше не стоит.
Она обняла меня и потянулась к моим губам. Груди ее оказались упруги и высоки; бедра прижались к моим.
— Вот так… — Она оттолкнула меня. — Взгляни, Северьян! Видишь — там, между пилонами?..
Там, внизу, блестела, словно зеркало, поверхность воды.
— Река.
— Да, это Гьолл. Теперь — налево. Остров трудно разглядеть — слишком много ненюфар, но там трава должна быть ярче и светлее. Видишь, стекло сверкает на солнце?
— Что?то такое вижу. Это здание — целиком из стекла? Агия кивнула.
— Это и есть Ботанические Сады.
— Это и есть Ботанические Сады. Там ты сорвешь себе аверн — нужно лишь потребовать это как полагающееся по праву.
Дальше мы спускались молча. Адамнианская Лестница, змеей петлявшая по склону холма, очевидно, была популярным (Местом для прогулок — я видел множество прекрасно одетых пар, мужчин с отметинами былой бедности на лицах, шумно резвящихся детей… Над противоположным берегом Гьолла темнели, навевая печаль, башни Цитадели. Увидев их в третий или четвертый раз, я вспомнил, как мальчишкой, купаясь у восточного берега, ныряя с уходящих в воду ступеней и воюя с ребятней из окрестных кварталов, раз или два замечал тонкую белую змейку на склоне далекого, едва различимого глазом холма за рекой…
Ботанические Сады находились на острове у самого берега, в здании, целиком выстроенном из стекла (никогда прежде не видел ничего подобного — не знал даже, что такое вообще возможно). Ни башен, ни бойниц — лишь многогранные купола, уходящие вверх и пропадающие в небе, оставляя за собою лишь блики в тех местах, где тонкие, изящные лесенки соединялись с листами стекла. Я спросил у Агии, успеем ли мы посмотреть сады, но тут же, не дожидаясь ответа, объявил, что хочу видеть их в любом случае. Честно говоря, я вовсе не опасался опоздать на свидание с собственной смертью и к тому же не мог относиться серьезно к поединку на цветках вместо оружия.
— Если тебе угодно провести свой последний день в Садах — что ж, так тому и быть, — ответила Агия. — Сама?то я часто бываю здесь. Вход бесплатный — Сады состоят на попечении Автарха. Какое?никакое, а — развлечение, если не страдаешь чрезмерной брезгливостью.
Мы поднялись по лестнице из светло?зеленого стекла. Я спросил, вправду ли такая громадина возведена только ради цветов и фруктов.
Она покачала головой, рассмеялась и направилась вперед, к широкой арке.
— По обеим сторонам этого коридора устроены залы, и в каждом из них — свой мир. Помни, что коридор короче самого здания, и потому — чем дальше углубляешься в зал, тем он шире. Некоторых это сбивает с толку.
Мы вошли внутрь. В коридоре царила тишина — так было, наверное, в утро мира, в начале времен, еще до того, как первые мужчины рода человеческого научились ковать медные гонги, строить скрипучие повозки и бороздить Гьолл многовесельными ладьями. Воздух — сырой, напоенный множеством ароматов — был заметно теплее, чем снаружи. Стены и плиты пола тоже были сделаны из стекла, но — столь толстого, что взгляд почти не мог проникнуть сквозь него. Казалось, будто листья, цветы и даже высокие древа за этими стенами колеблются, словно погребенные в толще воды. На одной из дверей я прочел надпись:
