Бьёрн лично руководил группой криминалистов, выехавшей на место происшествия. Арнольд Фолкестад лежал на спине посреди вереска и выглядел совершенно невинно, как рождественский гном с рыжей бородой. Он лежал под чистым небом, не защищенный ветками растущих неподалеку деревьев. В его карманах были обнаружены ключи от «фиата» и от замка на двери квартиры, взорванной на улице Хаусманна, 92, обычный пистолет «Глок-17», помимо того, что был у него в руке, а также бумажник, где, кроме прочего, лежала мятая фотография парнишки, в котором Бьёрн моментально узнал Рене Калснеса.
Поскольку дождь в общей сложности лил минимум сутки, а труп пролежал под открытым небом трое суток, особых следов не осталось. Но это и не страшно, у них было все, что нужно. Кожа вокруг дырки на правом виске была обожжена вспышкой пламени, вокруг дырки находились следы пороха, а баллистическая экспертиза установила, что пуля в голове Фолкестада была выпущена из пистолета, находившегося у него в руке.
По этой причине следствие сосредоточилось на другом — на том, что началось после того, как полиция вломилась в его дом. Там они нашли почти все, что было нужно для прояснения обстоятельств всех убийств полицейских: дубинки со следами крови и волос убитых, пилу со следами ДНК Беаты Лённ, лопату с остатками земли и глины, по составу совпадающих с почвой кладбища Вестре-Гравлюнд, пластиковые наручники, ленту полицейского ограждения того же типа, что и найденная в Драммене, сапоги, след от подошвы которых был найден у Триванна. Ни одного непроясненного момента. Оставалось только написать отчет. Они закончили. А потом наступило то, о чем так часто говорил Харри, но чего сам Бьёрн Хольм никогда не испытывал, — пустота.
Внезапно оказалось, что продолжения не будет.
Это не было похоже на срывание финишной ленточки, заход в порт или подъезд к перрону.
Казалось, все рельсы, асфальт, мост внезапно исчезли прямо под ногами. Настал конец пути, и завершился этот путь обрывом в пустоту.
Закончили. Бьёрн ненавидел это слово.
И словно от отчаяния, он еще глубже погрузился в расследование первоначальных убийств и нашел то, что искал, — связь между убийством девочки у озера Триванн, Юдасом Юхансеном и Валентином Йертсеном. Отпечаток четвертинки пальца не совпал с известными отпечатками, но тридцать процентов вероятности нельзя сбрасывать со счетов. Нет, они еще не закончили. Это никогда не закончится.
— Сейчас начнется.
Это сказала Катрина. Ее губы почти касались его уха. Орган загудел, звуки сложились в музыку, в известную ему музыку. Бьёрн тяжело вздохнул.
Гуннар Хаген на мгновение закрыл глаза и прислушался к музыке. Думать ему не хотелось, но мысли приходили. О том, что дело завершено, все закончилось и то, что нужно было похоронить, уже похоронено. Но все же оставалось еще одно дело, которое он не мог предать забвению, не мог похоронить. То дело, о котором он пока никому не сказал. Не сказал, потому что теперь эту информацию никак нельзя было использовать.
Слова, которые Асаев произнес хриплым шепотом в те секунды, что Хаген провел с ним в тот день в больнице: «Что ты предложишь мне, если я предложу тебе дать показания против Изабеллы Скёйен?» И еще: «Я не знаю, с кем именно, но знаю, что она сотрудничала даже с кем-то из высоких полицейских чинов».
Мертвое эхо мертвого человека. Бездоказательные утверждения, которые принесли бы больше вреда, чем пользы, если бы полиция начала преследовать Исабеллу Скёйен, особенно сейчас, когда она и так вышла из игры.
И Хаген оставил информацию при себе.
Он собирался и впредь держать ее при себе.
Как Антон Миттет держал при себе информацию о той чертовой дубинке.
Решение было принято, но он по-прежнему не мог спать по ночам.
«Я не знаю, с кем именно, но знаю, что она сотрудничала даже с кем-то из высоких полицейских чинов».
Гуннар Хаген снова открыл глаза.
Он медленно оглядел собравшихся.
Трульс Бернтсен сидел, открыв окно своей «сузуки-витары», чтобы слышать органную музыку из церкви. С безоблачного неба светило солнце. Жарко и мерзко. Ему никогда не нравилось в Уппсале. Одна шпана. Драки. Конечно, не столько, как на улице Хаусманна. К счастью, его представления были хуже действительности. В больнице Микаэль сказал ему, что поскольку он всегда был страшным, то неважно, насколько изуродовано его лицо, и еще спросил, может ли сотрясение мозга иметь серьезные последствия для человека, у которого нет мозга?
Конечно, он хотел пошутить, и Трульс попытался рассмеяться своим хрюкающим смехом, чтобы показать, что оценил шутку, но раскрошенная челюсть и сломанный нос слишком болели.
Он до сих пор принимал сильные обезболивающие, голова его была заклеена большими пластырями, и ему, естественно, еще не разрешали водить машину, но как же ему быть? Не мог же он просто сидеть дома и ждать, когда пройдут головокружение и раны. Даже Меган Фокс наскучила ему, а кроме того, доктор вообще не разрешил ему смотреть телевизор. Поэтому он с тем же успехом мог сидеть здесь. В машине у церкви, чтобы… чтобы что? Чтобы продемонстрировать свое уважение человеку, которого он никогда не уважал? Сделать пустой жест для чертова идиота, который, не думая о себе, спасал жизнь человеку, которого очень хотел бы видеть мертвым, мертвым, мертвым? Черт, если бы Трульс Бернтсен знал! Но он знал лишь, что вернется на работу, как только поправится. И тогда этот город снова будет принадлежать ему.
Ракель вдыхала и выдыхала. Ее пальцы, сжимавшие букет цветов, покрылись холодным потом. Она смотрела на дверь и думала о людях, собравшихся за ней. Друзья, родственники, знакомые. Священник. Не то чтобы их было очень много, но они ждали. Не могли начать без нее.
— Обещаешь не плакать? — спросил Олег.
— Нет, — сказала она, быстро улыбнулась и погладила его по щеке.
Он стал таким высоким. Таким красивым. Он возвышался над нею. Ей пришлось купить ему темный костюм, и только когда в магазине начали снимать с Олега мерки, она поняла, что ее собственный сын скоро дорастет до 193 сантиметров Харри. Она вздохнула.
— Нам надо идти туда, — сказала она, просовывая руку под локоть Олега.
Олег открыл дверь, церковный служитель, стоявший с другой стороны двери, кивнул ему, и они пошли по центральному проходу. И когда Ракель смотрела на лица, повернувшиеся в ее сторону, она чувствовала, как вся нервозность исчезает. Это была не ее идея, она была против, но Олегу в конце концов удалось ее уговорить. Он считал, будет правильно, если все закончится именно так. Он употребил как раз это слово: закончится. Но разве все это не было прежде всего началом? Началом новой главы в их жизни? Во всяком случае, ей казалось именно так. И ей по-прежнему казалось правильным находиться здесь и сейчас.
Ракель почувствовала, как по ее лицу расползается улыбка.
Ракель почувствовала, как по ее лицу расползается улыбка. Она улыбалась всем остальным улыбающимся лицам. И на какой-то миг ей подумалось, что если они или она сама станут растягивать рот еще шире, то все может пойти прахом. И мысль об этом, о звуке рвущихся лиц, которая должна была заставить ее вздрогнуть, отозвалась бурчанием в животе. «Не смейся, — приказала она самой себе. — Не сейчас». Видимо, Олег, который до сих пор думал только о том, чтобы шагать в такт звукам органа, ощутил исходящие от нее вибрации. Она украдкой посмотрела на него и поймала его удивленный предостерегающий взгляд. Но он быстро отвел глаза, потому что заметил, что его мать вот-вот рассмеется. Здесь и сейчас. И это показалось ему настолько неподходящим, что он сам чуть не начал смеяться.
