При упоминании имени волшебника Гилгит дернулась всем телом и спрятала за спину обожженные руки. Бог весть какую тот использовал волшбу, но ожоги не желали сходить. Она глядела на Альса с недоверием, ожидая подвоха.
— А тебе зачем?
— Веришь, это очень важный вопрос. Мне столько раз встречались разного рода сволочи, которым ты и в подметки не годишься, откровенно говоря, но расспросить их о причинах их жизненного выбора возможности не предоставлялось.
— Что так?
— Ну во-первых, большинство из них слишком давно вышло из нежного возраста, чтобы помнить первопричину своего превращения из маленького пухлого ребенка в исчадие всех девяти преисподней, а во-вторых, мне приходилось их сначала убить. А после смерти, ты сама знаешь, никто особенно разговорчивым не становится, — совершенно спокойно пояснил эльф.
— А я, значит, самый подходящий случай? Ну да… и годами вышла, и вполне живая.
— Главное, что ты в сознании и дух твой еще не сломлен болью. Когда барон исполнит свои угрозы, ты будешь говорить что угодно, лишь бы отсрочить пытку.
— Ты говоришь со знанием дела, остроухий.
Альс показал ей свою правую руку с отсутствующими ногтями.
— Плох тот палач, который не знает цену боли. Я пытал, меня пытали, все по-честному, Гилгит.
— И чем ты лучше своих палачей?
— Я никогда не истязал врага ради забавы. Мне нужны были ответы, и я их получал, но мне не нужны ни чужая боль, ни чужое унижение. Чувствуешь разницу? Ты развлекалась некромантией от скуки. Подняла ту несчастную женщину — Милику Бэннф. Зачем? Просто-напросто испытать свою силу. Походя исказила посмертие невинной покойницы.
— Что ты понимаешь?! У меня не было выхода.
— Серьезно? — вопросительно поднял брови эльф. — Ты была рабыней на скотном дворе безо всякой надежды на изменение участи?
— Разве дело в неволе? Да если хочешь знать, любая скотница имела больше свободы, чем я. Она могла сбежать из Тэвра. Хоть в Чернолесье, хоть в Лаффон.
Она могла сбежать из Тэвра. Хоть в Чернолесье, хоть в Лаффон. А я всю жизнь просидела в своей горнице хуже всякой пленницы.
— Не хуже. Сейчас ты — узница и знаешь, чем отличается жизнь благополучной баронессы от существования заточенной злодейки, — уточнил бесстрастно Альс.
— Ага. Через год-два папаша отдал бы за такого же, как он сам, тупого ублюдка. Грубого и жестокого зверя, который бы делал мне каждый год по ребенку, если бы сразу не свел в могилу, при первых же родах, как мою мать.
— Это не повод для занятий некромантией.
— Очень даже повод! Замечательный повод! Если бы не ты да не этот проклятый маг, я бы стала повелительницей этих мест, хозяйкой и королевой.
— Не смеши меня. Самое позднее в середине лета князь Кириам прислал бы сюда небольшое войско, и кончилось бы твое владычество если не в тот же день, то на следующий.
— Этого никто не знает. К середине лета я бы обрела такую силу, что…
— …что в Тэвр заявились бы магистры из Оллаверна, — хмыкнул Ириен. — Ты слишком мало знаешь о жизни. За что и поплатилась. Меня же интересует другое. Почему именно другая сторона?
— Что? — не поняла девушка.
— Почему некромантия? Почему черное колдовство? Ты ведь просто могла сбежать в Черный лес, прибиться к банде, может, даже стать атаманшей.
— И быть подстилкой у двух десятков грязных мужиков? Ничего не скажешь, звучит заманчиво. Другая сторона, говоришь? А какая же первая? Неужто та, которая у Тронгарса? То-то, я поглядела, ты его сильно уважаешь и любишь. А чем они отличаются друг от дружки, эти две стороны?
— Практически ничем, — признался эльф.
— Так чего ж ты не спросишь у колдуна? Неважно, какая сторона, главное — это сила. И с другой стороны ее ведь больше. Ну скажи мне, остроухий, ее ведь на самом деле больше? У меня же нет чародейского дара. Значит, ни целительницей, ни магичкой, ни кем-то еще на этой стороне я быть не могу. А на той стороне? Во-о-от! Там — можно. Там — все можно. Теперь ты понимаешь?
— Я и раньше это понимал, Гилгит, не такой я дурак. Люди всегда ищут силу. Во власти ли, в золоте ли, в колдовстве или на острие меча. Я бы не удивился, если бы ты была простолюдинкой, пожелавшей подняться над своей судьбой. Из землянки во дворец — это я понимаю. Но чем бы отличалась твоя желаемая жизнь в качестве «повелительницы» от того, что ты имела в доме отца или будущего мужа? Или ты о таких вещах не задумывалась?
Гилгит молчала. И в ее внезапном онемении чувствовалось удивление. Похоже, эльф все же угадал.
— Барон не вечен, и женщины частенько становятся вдовами. Ты могла бы пережить и отца, и мужа, — развивал он свою мысль дальше.
— Значит, убийцей быть предпочтительнее, чем некроманткой?
— Если серьезно, то — да, Гилгит. Ведь для того чтобы стать убийцей, нужно встать лицом к лицу со своей жертвой. А некромантия — дело гнусное и подлое, как удар в спину.
— Ты рассуждаешь, как воин.
— Да, именно. Духовник сказал бы тебе, что ты сгубила душу и лишила саму себя достойного посмертия.
— Так-то уж и сгубила? — не поверила Гилгит.
— А ты разве не чувствуешь? Тебе по-прежнему снятся сны? Хочется ли тебе искренне плакать или смеяться — знаешь, как говорят, от всей души? Твои руки болят, ты боишься пыток, но ты уже не можешь думать о ком-то еще без усилий.
Глаза девушки стали круглыми от ужаса. Альс приблизил свое лицо вплотную к ее лицу. Без всякой боязни, что она ударит или вопьется в него когтями.
— Даже сейчас ты не столько испугалась, сколько растерялась. Тебя обманули, Гилгит. Те, кто писал «Вечность», нагло врали, красочно расписывая преимущества некроманта перед остальными смертными. Они всегда врут.
— И если я скажу, где припрятала заговоренные «куколки», мне это поможет?
— Нет, — честно сказал Ириен. — Тебе уже ничего не поможет.
— Тогда зачем мне это делать?
— Зачем? Чтобы еще немного побыть человеком и не целиком превратиться в нечисть, которой есть только одно место — в огне.
Какое-то мгновение Ириен еще верил, что Гилгит не станет отпираться. Она ничем не напоминала нечисть, несмотря на грязную одежду, разбитое лицо, цепь на поясе и ошейник. Девчонка, глупая девчонка, погнавшаяся за силой.
— Нет, эльф. Нечисть — так нечисть, — сказала она чужим, неживым голосом.
Ириен встал с колен, стряхнул со штанов пыль и, не прощаясь, вышел из камеры.
— Делайте с ней что хотите, милорд, — сказал он барону.
Почему эта жестокая тварь должна страдать меньше, чем безвинные шаку?
Еще до того как зашло солнце, Гилгит все рассказала палачу, «куколок» тут же нашли и сожгли на храмовом алтаре. А следующим утром Дирик и Манрэд проснулись совершенно здоровыми.
Как водится в таких случаях, могилу для некромантки вырыли на перекрестке дорог, забросали тело камнями и сровняли землю, чтобы никто не догадался.
В тот вечер Кенард напился по-настоящему, вливая в себя вперемешку эль, самогон и вино. Пил он в одиночестве. Как ему казалось. Сначала пришел сэр Гэррик, посидел напротив немного, покачал головой и ушел. Затем появился сам лорд Крэнг, хмурый и трезвый, махнул рукой на слабую попытку Кена встать и тоже ушел. Рыцари заглядывали в кордегардию, где происходило самоистязание, но подходящих слов для утешения не находили. Пока сэр Соланг не догадался позвать эльфа. Впрочем, Альс явился бы и сам, но мальчишка-конюх, посланный за наемником, утверждал, что молодой рыцарь, еще чуть-чуть, да и помрет.
