— Они задавали нам вопросы о человеческой природе — обычно очень простые. Но ничего похожего на твои приключения ни с кем не было — ни перелетов в другие миры, ни трансформации, ни боли.
— Может, ничего этого и не происходило, — сказала я, — как бы ни реально я прочувствовала все события. Возможно, это нечто вроде ВР?машин, только на более высоком уровне. Объективные свидетельства — замерзшая одежда, мои раны — могли быть вызваны более материальными способами, чем мгновенные космические перелеты.
— Но вы так не думаете, — сказал кто?то. — Для вас все это было реально.
— Абсолютно реально. Но хотела бы я знать, что случится, если полного невежду посадить в ВР?машину. Ему — или ей — не удастся постоянно удерживать связь с объективной реальностью, как это делаем мы с вами. Для них это станет настоящим путешествием в другой мир.
Внезапно передо мной повис ивилой.
— Это реально, реально, — прохрюкал он. — Пошли со мной. — Розовая шелковинка потянулась ко мне; я закрыла глаза и приготовилась к жалящему прикосновению.
Я открыла глаза, услышав крики. Передо мной стоял огромный бетонный лев. Через мгновение я узнала место — вход в Публичную библиотеку в Нью?Йорке. Сотни людей застыли на месте, ошеломленные нашим появлением — женщина и странное, неземное существо.
Для них это реально.
Я сказала, что чувствую себя вполне убежденной. Городской пейзаж подернулся легкой жемчужно?серой завесой. Я спросила, почему они не переносили больше никого из людей.
Скоро мы это сделаем. Еще один экземпляр.
Я опять оказалась в черной ужасной бездне, как перед кошмарным испытанием с Сандрой. Спустя мгновение грубая веревка снова легла в мои ладони.
Я сказала — не могу… Нельзя дважды пройти через такое!..
На этот раз все будет иначе. Держись.
Я вцепилась в канат, раскачивающийся над свирепой сверкающей бездной, рекой лавы, несущейся метрах в десяти от меня.
В твоем распоряжении двадцать секунд.
На этот раз это был Джон; его скрученное тело раскачивалось над желтой рекой; запястья были связаны. Он смотрел вниз расширенными от ужаса глазами.
Я спросила, как будет на этот раз, останется ли он жив, если я отпущу веревку?
Да. Он будет жить. Ты тоже будешь жить, если сможешь после второго раза. Если он упадет, то наверняка погибнет… но ему в любом случае осталось недолго жить.
Я спросила — сколько?
Это не важно. Важно, как ты поступишь в ближайшие пять секунд.
Я где?то читала, что два наиболее распространенных предсмертных слова — «мама» и «дерьмо». Кажется, я никогда не была так близка к маме.
В 100 ЛЕТ
6 января 2204 года (4 Колумба 527).
Сегодня мне сто лет по земному исчислению, не считая времени криптобиоза. Прайм любезно напоминает, что по эпсилоновскому времени мне 313. Спасибо, дорогая. А я чувствую себя как в 312.
Любопытная штука: мне вовсе не кажется, что я так стара, и если просто закрыть глаза и не шевелиться — и не слушать, ни к чему не прикасаться, — в пещере моего ума я могу стать снова неуклюжим подростком двенадцати лет или заносчивой двадцатилетней особой…
В двадцать один год самоуверенности во мне поубавилось — после того, как я покинула Ново?Йорк и пожила на настоящей планете. Кишащей революционерами и прочими насильниками.
Моим любимым революционером был Бенни, поэт «бенджаронов». Первый мужчина, которого я полюбила, умер. Как, в общем?то, все они, хотя и не все казнены в разгуле несправедливости. Быть убитым — звучит заманчиво в сравнении с медленным или быстрым предательством собственного тела.
Быть убитым — звучит заманчиво в сравнении с медленным или быстрым предательством собственного тела. Но я не надеюсь в свои преклонные годы разъярить кого?нибудь.
Какая часть этого тела собственно моя — вот вопрос. После второго погружения в огненную лаву все трансплантанты пришлось заменить новыми трансплантантами. Дальше — хуже. Я скучаю по нормально бьющемуся сердцу. Мелодичные щелчки в груди временами приводят меня в бешенство. Но я обожаю свои бесчувственные механические почки и чудесные острые пластмассовые зубы. Хотелось бы мне знать, к кому они перейдут? За них можно выручить довольно много. «Берите, не пожалеете, ими пользовалась только одна милая старушка, которой ни разу в жизни не удалось пережевать что?нибудь интересное».
Туманно припоминаю поэта, возможно, Шекспира, оплакивавшего «горести слишком долгой жизни». Наверное, это горесть, если зависишь от любого каприза своих почек. Я рассматриваю долголетие скорее как космическую прихоть, скверную шутку.
Старость похожа на путешествие в недружественный и экзотический мир. Слишком сильная гравитация, слишком «густой» воздух, чтобы хорошо слышать и видеть. Ваш ум совершенно ясен, но окружающие гуманоиды общаются на какой?то другой волне. Вы во власти коварной силы, заставляющей вас мочиться при каждом чихе.
(Насчет окружающих гуманоидов — это шутка, имейте в виду, нерожденные поколения. Когда я росла, никаких гуманоидов вообще в природе не было.)
Но все?таки стоит еще немного поболтаться среди живых. Бывали моменты, когда я в агонии просила смерти. Но это была реакция на болевую перегрузку, а не сознательный экзистенциальный выбор. Я вспомнила Раскольникова из старого русского романа, как он говорит, что, если останется только пядь земли посреди непроницаемого тумана, и это навсегда, — все равно это лучше смерти. Должна согласиться — хотя бы в силу логики. Возможно, смерть — это скука и отдых, а может быть, река ярости. Может, древние христиане были правы, и мне предстоит вечно корчиться на угольях за те сотни детских выходок, после которых прошел почти век?
Начинаю понимать, что религия — это возрастная болезнь. Уже в который раз перечитала древнееврейское сказание об Иове. Вот что возмущает — Бог заставляет страдать по причинам, для вас, небогоподобных, непостижимым, а потому — страдай и заткнись. Радуйся, что он вообще про тебя вспомнил. Стоило бы при следующей встрече передать эту сказку ивилоям; думаю, им она покажется исключительно мудрой и назидательной. Как руководство для ведения дел со смертными существами.
Они по?прежнему держатся обособленно, хотя и согласились перемещать в другие миры людей после моего второго экзамена — не — бывшего — экзаменом. Как я слышала недавно, люди с их помощью побывали на пятидесяти трех планетах, не считая Земли и Ново?Йорка. Мы обменялись послами, или шпионами, с восемью из этих планет. И для каждого случая я должна была торжественно тащиться в Капитолий и произносить речь. Например: «Здрасьте, от вас совсем не воняет, хотя вы похожи на оживший ночной кошмар». Конечно, я ни разу не позволила себе быть настолько откровенной.
Два посланника мне даже понравились, особенно Скрайбер, я с ней познакомилась несколько лет назад. Она тоже старая самка, двуногая, дышащая кислородом вдова. Я побывала на ее планете, бесплодной и грязной, мотающейся вокруг тусклой звезды BD 50 (BD +50' 1725, если быть точной), и поняла, почему Скрайбер нравится ее работа, хотя приходится жить оторванной от дома.
(В самом деле, она ненавидит солнце и не высовывается из дому, пока не пойдет дождь.)
Отношение Скрайбер к старости коренным образом отличается от моего, так как ее пересаживают, буквальным образом, в новое тело через каждые несколько лет. Для этого пользуются безмозглыми клонами, выращенными из одной клетки; что?то в этом роде я представляла себе много лет назад, глядя на Сандру.
Скрайбер проделала эту операцию уже девять раз и собирается продолжать в том же духе бесконечно, если не падет от руки убийцы, не будет укушена змеей, если в нее не угодит молния — а это, кстати, единственное, что ее волнует в этом волшебном мире. Скрайбер говорила мне, что одна ее соплеменница сделала рекордное количество пересадок, износив вдрызг тридцать три клона; к этому времени она напрочь выжила из ума и однажды заснула, лежа в луже лицом, и утонула. Я спросила, есть ли в этом мораль. Скрайбер сказала: «Разумеется. Не спи в луже, а то можешь умереть». Не знаю, шутка это или нет.
Мой второй друг — дипломат совсем не стар, по крайней мере, для своего племени; он не принадлежит к моему полу, не вполне двуногий, но может дышать кислородом, когда этой жертвы требует его дипломатический долг. Имени у него нет, только обонятельный образ, заменяющий подпись и напоминающий мне о ношеных носках. Кислородная атмосфера заставляет моего друга кашлять, извергая язычки голубого пламени; но он в состоянии контролировать этот процесс и превращать его в подобие человеческой речи. Это создает некоторые затруднения в диалоге, поскольку ему нужно три минуты дышать, чтобы одну минуту говорить. Иначе голубое пламя найдет менее удобный путь наружу.
