Крышка в полу откинулась, в люке показался сначала шишастый шлем, потом крепенькая короткопалая рука поставила на пол башни холстину, и, позвякивая едва не полным вооружением, к ней наконец поднялся сам самозваный полусотник, фельдфебель Н’рх, командир гарнизона Трехгорной крепостишки. Он был суров, деловит, и лишь в его маленьких, злых глазенках блестело затаенное удовлетворение своей ролью и властью. Таким он был всегда, хотя примешивалось что-то еще, Крепа не могла сразу распознать — что же именно его так радовало?.. Да и радовало ли?
Он отряхнулся, оправил ремень, на котором висел короткий, карличий меч, больше похожий на обычный плоский кинжал, каким, сказывают, в прежние-то времена фалангисты любили драться, чтобы строй фаланги не нарушать.
— Ты как тут, не соскучилась? — Он улыбнулся, лучше бы этого не делал, потому что зубы у него были плохими, стертыми, выдающими истинный возраст карлика. Поскольку Крепа молчала, он добавил, оглядываясь по сторонам: — А я вот решил самолично посты обойти.
Карлики обычно не выносят высоты, это было всем известно. И то, что Н’рх поднялся сюда, было необычно, поэтому Крепа и на это ничего не ответила. Самозваный полусотник пнул ногой мешок, который принес с собой:
— Тут тебе еда на три дня.
Он осторожно, будто по тонкому льду, подошел к краю башни, выглянул во двор их форта, тут же быстренько отступил в центр площадки, сделал вид, что изучает склоны всех трех гор, но особенно долго присматривался к дороге с перевала, той дороге, которую они, собственно, обязаны были охранять.
— А вода? — спросила Крепа.
Выговор у нее был не очень, она и сама знала про свой акцент, но все же разговаривать по-местному умела. Про других циклопов рассказывали байки, что они вовсе бессловесными остаются, лишь команды и научаются разбирать. Кажется, отсюда и пошла байка об их тупости, хотя очень-то глупых Крепа среди них не встречала, не были они тупыми, как тролли, например, и все тут.
— Воду я забыл, — с фальшивым сожалением признал карлик. И стал ждать, как она отреагирует на его очередной укус.
Крепа заглянула в люк, никого с Н’рхом не было, он действительно пришел один. Это было ей на руку.
— Опять негодничаешь, фельдфебель? — спросила она, пока еще мирным тоном.
— Ты как?.. Я тебе командир, какой бы чин ни носил, солдат. Ты не очень-то задирайся, а то я могу…
— Ничего ты не можешь, коротышка. Если бы мог, давно бы сделал… И ведь сделал же, во всем меня обвиняешь в докладах своих. Вот только хуже дыры, чем Трехгорная эта, куда бы меня отослать, даже офицерью в штабах придумать не получается.
Циклопа отошла в сторону, хотела по пути толкнуть Н’рха, чтобы он в угол площадки отлетел, но потом не стала — еще свалится с башни, вот тогда ее точно сечь бы решили.
— Крепа, ну отчего ты такая, а? — вдруг почти заныл карлик.
Вот только хуже дыры, чем Трехгорная эта, куда бы меня отослать, даже офицерью в штабах придумать не получается.
Циклопа отошла в сторону, хотела по пути толкнуть Н’рха, чтобы он в угол площадки отлетел, но потом не стала — еще свалится с башни, вот тогда ее точно сечь бы решили.
— Крепа, ну отчего ты такая, а? — вдруг почти заныл карлик.
Он и сам заметил, что она его чуть не толкнула, поэтому отступил на пару шагов, если бы с ними был кто-нибудь еще, он бы на нее орать начал, обязательно начал, а вот один на один он решил крик не поднимать. А может, он меня попросту боится, вдруг подумала Крепа и от этой мысли, такой согревающей и простой, едва не рассмеялась.
— А кто мне кровь тут вознамерился портить придирками да жалобами по начальству? И еще спрашивает потом — отчего такая?.. — Она смотрела на него уже откровенно зло, приступ веселья прошел, будто его и вовсе не было.
— Вы, все ваше племя одноглазое — все вы злые и бесчувственные!
— Дурак ты, — почти рассудительно отозвалась она. — А хуже всего, что ты дурак и дела у тебя нет, чтобы об этом хоть изредка забывать. Вот и бесишься, вот и придумываешь, чем бы другим досадить. При нормальной-то службе таких, как ты, разок поколотят, если не подействует, еще поколотят, глядишь, они и становятся нормальными. А тут… — Она вдруг решилась задать ему вопрос, который давно ее дразнил. — Ты хоть однажды в настоящем-то бою бывал? Или иначе спрошу: ты в какой войне свой чин выслужил, карлик?
И оказалось, что это было его самое больное место. Наверное, потому, что нигде он особенно не прославился. Зато сама-то Крепа была, вернее, когда-то считалась ветераном. И кинжал у нее был именной, наградой от все того же герцога Шью за взятие Сурны, было там дело лет пять назад, она там в одиночку от целого копья кентавров отбивалась и, хотя получила три раны, все же позицию удержала. А еще у нее было два золотых медальончика, один за взятие какого-то огромного обоза, только давно уже, лет семь или больше тому назад, а второй за поимку какого-то очень важного для герцога офицера из армии барона Сумли, с тем тоже когда-то воевали, пока он не принес вассальную присягу герцогу, но она тогда еще совсем молодой была, даже гордилась этой наградой, хотя и пропила ее позже в одном из кабаков все той же Сурны, потому что потери там случились огромные, а она все же выжила.
— Да знаю я, что ты у нас — легенда среди прочих из твоего племени. Но мне-то что до того? — ответил Н’рх зло, но и нерешительно. — У меня своя служба, не тебе меня спрашивать. Есть другие, кому об том думать следует и кому мною командовать.
Тогда Крепа вдруг почувствовала, что голодна. Подошла к мешку, взвесила, опять на кухне половину пайки выделили, не все, что ей полагалось бы как нормальной циклопе. Раскрутила веревочку, которой была завязана горловина, заглянула внутрь. Хлеб был с червоточиной, и не хлеб уже, а так — сухарь величиной с буханку, рыба протухла, не очень большой кусок мяса был пережарен на огне, а ведь всем известно, что она любила, чтобы мясо еще чуть сочилось соком. Пара небольших луковиц оказалась тоже побита и начинала гнить.
— Мне на три дня три буханки хлеба положены, — буркнула она.
— Там внизу гречневые лепешки с салом, как повар сказал.
— Врет он все, твой повар. Хорошо если в прошлом году ту сковороду, на которой он лепешки пек, хотя бы разок смазали. Сказал тоже, с салом… — Подняла голову, посмотрела на Н’рха с прищуром. — Пива вечернего, как полагаю, я все еще лишена?
— А воду, — не отвечая на вопрос, отозвался карлик, — поднимешь сама.
— Пива вечернего, как полагаю, я все еще лишена?
— А воду, — не отвечая на вопрос, отозвался карлик, — поднимешь сама. Кувшин на веревке спустишь, покричишь, и кто-нибудь наполнит из колодца.
И тогда она с удовольствием произнесла то, что давно думала и что давно хотела сказать:
— Гад ты все же, Н’рх, и жмот, каких мало, совсем, видать, заворовался. — Подождала, наслаждаясь эффектом, а карлик и в самом деле начал краснеть от злости, от обиды и от оскорбления, конечно. — Такой хавчик лишь для нормального солдата, и то — мало окажется. Легионеры, к слову сказать, в мирное время больше получают.
— А мы не легионеры, и ты — не легионер уже!.. — выкрикнул карлик и лишь тогда решил образумиться. Выпрямился, стал суше и тверже лицом, даже бороденку свою пригладил, чтобы начальственность в кулак собрать. — И у нас мир пока, как ты могла заметить.
