Эх-хо-хо, жизнь солдатская… А ведь когда она решила убежать из дома и позже, когда пошла в армию, ни о чем подобном и не подозревала. Ну предположим, убежала она правильно, иначе бы выдали ее замуж за старого и грязного циклопа Воту, у которого и без того уже было три жены, вечно озирающиеся, неуверенные и какие-то больные от беспрерывных родов, которых Вота настолько забил-затюкал, что их имена-то даже соседи не знали, называли по возрасту — старшая, средняя и младшая… Кажется, младшей доставалось больше всех, ее шпыняли, иногда довольно жестоко, не только сам Вота, но и остальные жены, а когда отец Крепы согласился, чтобы этот старик женился и на ней тоже, когда она представила себе, что начнет вот так же, как и эти три несчастные, беспрерывно рожать нелюбимых детей, которых тоже будут дразнить и мучить дети от старших жен Воты, когда она это себе хорошенько уяснила… И куда ей после этого было деваться, если не бежать?
Кстати, род-то у них был хороший, и отец пользовался в общине уважением, и две его жены были достаточно милые женщины, было время, когда Крепа их обеих называла мамами, и детей у них в семье было не слишком много, как раз столько, чтобы всем хватало еды зимой, да вот Крепа-то оказалась младшей из пяти остальных своих братьев и сестер… А значит, когда Вота предложил взять ее в жены, отец даже пытался Крепе объяснить, что ей повезло, обычно-то младших девчонок не в жены брали, а в служанки, хотя и пользовались как женами вполне своеобычно, так что им и рожать приходилось, хотя дети их оказывались бастардами, которым в некоторых злых семьях и вовсе жизни не было.
А как было бы славно, порой думала Крепа, завести себе мужа, найти или выкопать уютную милую пещерку, чтобы огонь пылал в очаге все время, согревая воздух, и чтобы на нем бараньи тушки жарились, завести ребятишек, хотя она это весьма смутно себе представляла, не вполне понимала, что для этого нужно, но если есть мужчина, тогда, конечно, можно и детей получить как-либо… Они, то есть мужчины, знают, что для этого полагается делать.
Да, это было бы хорошо, и чтобы выход из пещерки был к югу, к морю, которое клубилось бы водой, туманами, блеском и свежестью, как у них на южном побережье бывает. И чтобы было у них сотен пять-шесть овец и барашков на мясо и шкуры, и можно было бы стричь шерсть, и чтобы сеть у мужа была надежной, из тех, что не рвутся, если крупная рыбина попадется, и кормиться можно было бы всласть, не опасаясь зимнего голода, и соседи попались бы добродушные, с которыми можно обсудить свадьбы детей, конечно, когда они в возраст войдут, и похороны стариков, а мужчины могли бы иногда, подвыпив, соревноваться в силе, а если понадобится, собраться в ватажку, чтобы отбить для себя, для общины еще кусочек берега у лестригонов, извечных и самых непримиримых врагов циклопов еще с тех пор, когда мир стал таким, каким стал…
Но вот оказалась она тут, в этой грязной крепости, под началом тупого и дурного фельдфебеля, который величает себя полусотником, то есть полуротмистром, если брать линейные войска, и просвета в ее жизни нет никакого.
Ни малейшей надежды в этом ее положении. К тому же и Малтуск этот, скотина и настырный нахал… Ведь ниже ее на голову и кидать камни не умеет ни руками, ни пращой, и два глаза у него, а туда же — давай за ней волочиться! Еще неизвестно, какие дети у них от этого будут, а то вдруг получатся уроды с двумя глазами и без того главного чувства, которое суждено циклопам от древних богов… Чувства понимания всего вокруг происходящего, даже того, чего не увидишь глазами, не услышишь ушами и не поймешь на ощупь.
Это был дар их рода, их расы. Это было то самое, что, по рассказам стариков, позволило циклопам не просто выжить в трудной войне с остальными древними расами, но и победить, создать свой мир на южных берегах континента. Хотя некоторые говорили, что теперь-то слишком многое изменилось, и циклопы стали все реже встречаться в других землях, на других берегах, а континентальные, которые и моря-то никогда не видели, прежде довольно многочисленные, все куда-то ушли, или их согнали с обжитых мест всякие прочие, мелкие, которые своей многочисленностью были еще хуже, чем лестригоны. А возможно, настоящие циклопы все умерли с голоду или от холода, с которым плохо умели справляться без обильной и жирной еды.
Хотя бойцами циклопы всегда считались очень хорошими, надежными, верными. Среди тех, кто уходил служить в армию, рассказывали, что бывали времена, когда циклопы не боялись даже с боевыми слонами схватиться и летучих пегасов сбивали метко брошенным камнем, и даже мантикор с самых южных островов удавалось раздавить в рукопашной… Да, были циклопы в прежние времена, не то, что ныне, решила Крепа, и тут же ей подумалось, что вот за это ей и приходится страдать, мучиться в этой крепости, терпеть обиды и наказания… Измельчала как-то незаметно их порода, уменьшилась в росте, иссякла в подлинной силе, осталась только память, которая у них, у циклопов, всегда была на диво хороша — сама Крепа не считалась в их роду умной, но и то могла бы без запинки назвать всех предков своих за последние два десятка поколений, а это, что ни говори, четыре тысячи обычных лет. Для каких-нибудь короткоживущих, вроде людишек, поколений за сотню, не меньше… Впрочем, считать она тоже как следует не умела, а сколько жили люди — вообще оставалось для нее загадкой. На поле боя они, как правило, умирали быстро и бесполезно, кстати, она сама много раз была тому причиной…
Крепа попробовала присесть, чтобы ноги отдохнули, но потом все же прошлась по скрипучему настилу башни. Она могла без ошибок сказать, как скрипит каждая из досок, ведь у каждой был свой голос, своя слабина и треск под ногами… От безделья, от скуки можно было продлить внимание до семьи оленей, которые бродили на южном склоне северной горы, подсмотреть, как двое молодых оленят ощипывали кусты, все время удерживая в поле зрения хвост оленихи. Но этим Крепа тоже устала развлекаться. Можно было обратиться на северный склон дальней горки перевала, там обитала семья жуткого черного борова, иногда Н’рх отряжал команду, чтобы забить их всех на мясо, но старый и умный кабан уходил от охотников своих свиней с приплодом, оставляя преследователям только следы… Вот если бы она пошла на охоту, она бы непременно кабана обманула как-нибудь, а может, и не стала бы, пусть себе живет и плодит свое семейство. Зачем его забивать, ведь еду-то им привозят на подводах из долины, не всегда это была свежая и вкусная еда, но зато ее было много.
И вдруг что-то изменилось в мире вокруг, как Крепе на миг показалось, в самом воздухе. Она подошла к краю башни, даже вперед немного подалась, хотя обычное ограждение тут было едва ей по колени, и очень легко можно было слететь вниз, а это означало для нее конец, при ее-то массе она даже с такой в общем-то не очень значительной высоты разбилась бы… Но там, где-то очень далеко, возможно за сотни миль от их крепости, что-то сдвинулось — это было точно.
И вдруг что-то изменилось в мире вокруг, как Крепе на миг показалось, в самом воздухе. Она подошла к краю башни, даже вперед немного подалась, хотя обычное ограждение тут было едва ей по колени, и очень легко можно было слететь вниз, а это означало для нее конец, при ее-то массе она даже с такой в общем-то не очень значительной высоты разбилась бы… Но там, где-то очень далеко, возможно за сотни миль от их крепости, что-то сдвинулось — это было точно. Вернее, если бы Скале хватило слов на том языке, на каком разговаривали местные коротышки, с которыми приходилось служить, она бы попробовала им объяснить, что сдвинулась вся структура местности, что-то неизвестное прежде довольно сильно повредило состояние гор и лесов, вторглось в их жизнь. Она даже попробовала подумать, как это могло быть, что же такое случилось, чтобы настолько заметно все вокруг переродилось? Но ничего не придумала и все же обеспокоилась.
