— Да после такого… и не во всякую деревенскую школу возьмут, не то что в приличное учебное заведение!
Другой из них, вышагивая тощими, кривыми ногами рядом, потряхивая чрезмерной, на взгляд Оле-Леха, бородой, козлиным шепотком, который тоже слышали все, кто тут оказался, спросил:
— И как это Гарв решился на такую… критику? Коллеги, назовем это критикой, разумеется подразумевая иные общеупотребимые и более подходящие термины.
Глядя им в спины, Оле-Лех остался у стены. Он понимал, что очень быстро, со всеми вместе он не уйдет. Он будет ждать, пока все, кто стал свидетелем провала Сиверса, его унижений и явного, даже по академическим меркам, поражения, отправятся кто куда. Хотя и на это надежда была слабой.
Коридор на пару минут опустел, затем из дальнего и темного его конца вышел Тальда. Он был чем-то недоволен, но Оле-Лех знал, что своего недовольства верный оруженосец не выскажет. Темнокожий орк, сильный, как и положено солдату, выделяющийся среди всей этой публики повадкой и ростом, подошел к рыцарю:
— Господин, студенты согласились поддержать нас, и сумма в сорок грив их вполне устроила.
— Они не отправятся пропивать их в какой-нибудь кабак?
— Если и отправятся, глава студенческого союза, некто… — Тальда задумался, потом махнул рукой. — А-а, забыл, неважно, впрочем, он мне торжественно поклялся какой-то святой Меканикой и волшебной Рудознатью, что они не оставят его в покое до самой полночи. Даже если он спрячется в своем доме, они обещали устроить гвалт под его окнами, чтобы он слышал.
Оле-Лех чуть улыбнулся, студенческий юмор бывал грубоват, но сейчас это было ему на руку. Организовать заговор с теми монетами, которые имелись в карете, запряженной четверкой страшноватых черных коней, оказалось нетрудно. Раньше рыцарь никогда не прибегал к таким методам, он и не подозревал за собой таких способностей, но сейчас, когда ему неожиданно стали открываться потаенные желания и чаяния самых разных людей, он стал понимать, как следует добиваться своей цели, не применяя силу, но оттого не менее успешно.
Вот и сейчас он спросил, небрежно, будто бы знал ответ. А может, и впрямь знал еще до того, как задал вопрос.
— Тальда, что тебя беспокоит?
Тальда наклонился поближе к уху рыцаря, потому что в коридоре было все-таки чрезмерно гулко, и спросил шепотом:
— Господин, я все же не понимаю… Не проще ли, а заодно и дешевле, было бы поджечь, допустим, его дом? Зачем столько хлопот, все эти встречи с людьми, которых мы не знаем, которые могут подвести при исполнении твоего плана?
— Потеря дома, как ты советуешь, заставила бы его еще сильнее привязаться к этому городу.
Потому что ему пришлось бы заново дом отстраивать, заняться денежными делами… Кроме того, если ты сжег его дом, он бы возбуждал жалость, а следовательно, ему бы не отказали в его профессорском месте. А так, как делаем мы, ему ничего не останется, кроме как…
Договорить он не успел, потому что из раскрытой двери в коридор выступили ректор Субарец с деканом Гарвом. Оба выглядели совершенно по-разному. Ректор был краснолицым, с красными же глазками, выдающими давнее пристрастие почтенного ученого к крепким горячительным напиткам. А декан, напротив, был бледен до такой степени, что с цветом его щек мог поспорить только мел. И шли они по-разному, ректор выступал грузно и веско, будто повторял про себя научные теоремы, а декан семенил и подпрыгивал, словно пытался скрыть хромоту на обе ноги разом. Они подошли к рыцарю, который смотрел на них, старательно спрятав усмешку.
— Приветствую, — коротко, на местный университетский манер, поздоровался декан Гарв. — Мы со своей стороны соблюдаем договор, почтенный путешественник.
— Даже чересчур рьяно, — отозвался ректор хорошо поставленным басом, которым в бытность преподавателем заглушал любой гам студенческих аудиторий. — Я и не знал, почтенный декан, что ты умеешь использовать такие выражения, которые применил в своем содокладе профессору Сиверсу. Они, должен тебе заметить, более соответствуют какому-нибудь сквернослову-шкиперу во время шторма, чем научному оппоненту в наших стенах… — Разглагольствовать ректор умел лучше всего и слушал себя с неизменным удовольствем.
— Перейдем, однако, к делу, — заметил рыцарь.
— Да, — тут же согласился декан. Ректор чуть кисло взглянул на него, но тоже согласно кивнул. Декан предложил: — Может быть, пройдем в кабинет, где можно… завершить наш маленький договор без помех?
И в этот момент из зала наконец-то вышел Сиверс. С ним было еще двое каких-то очень профессорских по виду друзей. Они явно утешали провалившегося докладчика, один из них даже тащил свернутую рулончиком карту, ту самую, которую рыцарь видел разложенной на столе географа и которую он назвал неверной. Но сам Сиверс своих спутников не слушал, он шагал с бледным лицом, будто мученик веры на костер. Губы его были сжаты, на скулах вздулись желваки, даже кулаки его, слабые и ухоженные кулаки человека, который никогда не поднимал ничего тяжелее ложки с супом, сжимались, как если бы он собирался драться.
Вся троица прошагала мимо, причем Сиверс заметно отшатнулся от ректора с деканом. А может, подумал Оле-Лех, и от меня он так шарахнулся, в ненависти, в едва подавляемой ярости, с желанием сделать что-то такое… о чем он еще не думал как следует, чего не понимал пока, но что непременно придумает, особенно если ему чуть-чуть это решение подсказать.
Подождав, пока эта троица удалится на достаточное расстояние, ректор снова обратился к Оле-Леху:
— Почтенный путешественник, как было заявлено в докладе декана, назначено расследование всех выводов, предложенных научному совету университета профессором Сиверсом. Если они будут найдены несоответствующими высоким требованиям науки, он будет отстранен от должности, и мы…
— По сути, мы его уволили, как ты и предложил, — быстро договорил за ректора декан Гарв.
— Разумеется, это было сделано в рамках научной честности и поиска безупречной истины, коих мы взыскуем по своим должностям и служению…
— Ему ничего не остается, кроме как доказать свою теорию, как он это назвал, чем-то более весомым, чем самодельной картой каких-то там северных диких мореходов, — снова вмешался декан.
Оле-Лех посмотрел на Тальду, тот все понял, чуть опустил глаза и тут же пошел следом за Сиверсом с его двумя утешителями. Ректор проводил их задумчивым взглядом, а потом спросил вдруг очень коротко:
— Деньги у тебя с собой, сэр рыцарь?
Оле-Лех потянулся к мешочку на поясе, но декан был более разумен, а потому высказался резковато:
— Нет, не здесь. Мы все же в университете, рыцарь, где все обо всем знают и все замечают, и это будет слишком… заметно. Уже завтра о нашей интриге станет известно последней студенческой прачке, если не всему городу. Нам следует пройти в кабинет почтеннейшего ректора.
— А заодно мы сможем и по стаканчику пропустить, чтобы отметить такую жаркую дискуссию, которой стали недавно свидетелями, — заговорил ректор по дороге, и теперь его никто не прерывал, потому что все было решено.
Вот и пришлось Оле-Леху отправиться с обоими почтенными учеными и преподавателями в кабинет ректора Субареца, где он, уже не опасаясь студенческих прачек, выложил на ректорский стол, на редкость обширный, из черного южного дуба и светлой северной березы, мешочек с золотыми. Ректор тут же, не считая, убрал деньги куда-то в ящик этого необъятного стола, причем с замками он возился так долго, что Оле-Лех понял: простому воришке делать с этим столом нечего, он поддастся взлому не легче иного ящика с казной, сделанного из лучшей стали.
