Попадались деревеньки, причем стояли они, как правило, на небольших возвышенностях, которые почему-то почти всегда возникали у небольших рек, похожих с высоты на какие-то разделительные канавы. Но пару раз им случилось пролетать и над большими реками, в которых отражалось небо и которые бесконечными серо-сизыми дорогами уходили так далеко к горизонту, что у Сухрома даже глаза начинали слезиться, если он пытался рассмотреть что-либо в этой безмерной дымчатой дали. Это было даже труднее, решил рыцарь, чем смотреть, например, в пропасть.
В пропасти почему-то всегда угадывается дно, завершение вертикали, а вот завершения этим горизонтам не бывало, наоборот, представлялось, что они длятся, и длятся, и длятся, и… никогда по-настоящему не кончаются. Все равно что смотреть в небо, только не в близкое небо, по которому можно было лететь на таком корабле, как «Раскат», а в высокое, со звездами и такими лишь смутно угадываемыми далями, что и представить все пространства, возникающие за другими пространствами, невозможно. От этого могла бы закружиться голова, если бы Сухром об этом как следует подумал, вот только он был не силен в том, чтобы думать, а значит, и голова у него не кружилась. Лишь иногда ему становилось тоскливо, но тогда он звал Датыра со стаканчиком вина, а отвлекшись на это нехитрое действие, спустя пяток минут уже снова мог смотреть на мир, не опасаясь того, что эта протяженность затянет его в себя, как водоворот затягивает мелкие листья и сучья.
Лишь иногда ему становилось тоскливо, но тогда он звал Датыра со стаканчиком вина, а отвлекшись на это нехитрое действие, спустя пяток минут уже снова мог смотреть на мир, не опасаясь того, что эта протяженность затянет его в себя, как водоворот затягивает мелкие листья и сучья.
И лишь на пятый день он вдруг вспомнил, что… что в мире Госпожи от Слободы они, кажется, ушли на север, к северным горам, которых он из-за новизны впечатлений полета толком и не заметил. А сейчас… Тогда он подозвал к себе шкипера Луада, который отличался от капитана Виля словоохотливостью и склонностью к объяснениям.
— Шкипер, — обратился он к подошедшему тарху, — вот скажи, мы же должны лететь над миром Госпожи, в котором, как я помню, горы прерываются пропастями, в котором много всяких ландшафтов, кроме… собственно, кроме равнин. А мы все летим и летим над равнинами, как так получается?
— Мы действительно пошли от замка Госпожи к горам, на условный норд, сэр, — кивнул шкипер. — Но сразу попали в главное кольцо перехода, чтобы оказаться в более спокойном воздухе Нижнего мира, господин рыцарь.
Он еще что-то хотел объяснить, но Сухром перебил его:
— Это значит, что мы почти сразу же попали в Нижний мир?
— Так точно, сэр. Госпожа, когда обживала свой мир, называемый тобой миром Верхним, создала ближайшее кольцо перехода очень близко к замку, уж не знаю, из целей безопасности или по другим причинам… — Он даже чуть голову закинул, чтобы выразить свое восхищение Госпожой, хотя мог бы этого не делать, Сухром разговаривал с ним, сидя на палубе, и даже невысокий тарх возвышался над ним почти на голову. — Она была некогда, как я слышал, отличной воздухоплавательницей, могла летать на очень странных предметах, могла даже сама по себе летать, переноситься по воздуху, не соприкасаясь с землей или… с другими поверхностями. Вот и устроила эту штуку для себя.
Сухром почти ничего не понял из этого… гм… объяснения. Зато он уловил главное и спросил напрямик, чтобы больше не путаться:
— Так мы уже в Нижнем мире? Так скоро там оказались, да? А я и не заметил…
— Мы оказались не там, сэр, а тут… И это очень важное различие. Видишь ли, ходить по миру Верхнему нам тяжко, потому что он… Не могу тебе этого объяснить, но он фрагментарный, как пишут в лоциях, состоит из кусков, между которыми простираются бездонные пропасти, одну из которых ты мог бы видеть у замка Госпожи. Или бездонные небеса, то есть те же пропасти, обращенные вверх, но это — одно и то же. Безразлично, куда именно простирается пространство… Так вот, летать между этими землями через пропасти или через те, Верхние, небеса очень трудно, иногда даже невозможно, хотя и не знаю почему. Но попадать туда не рекомендуется, мы можем там попросту все погибнуть. Поэтому мастер Виль выбрал наиболее безопасный путь и вышел сюда, в Нижний мир, и свернул на равнины, которые ты и наблюдаешь. — Почему-то шкипер воодушевился, даже присел рядом с рыцарем и принялся объяснять, уже рисуя что-то пальцем на досках палубы, хотя ничего от линий, которые он обозначал, конечно, не оставалось. — Понимаешь, сэр рыцарь, переходы возможны в тех кольцах, которые неведомо как висят в воздухе, и если в него попадает птица или наш корабль, то меняется и мир, в котором мы находимся…
— Стой! — почти заорал Сухром, который уже понимал едва ли одно слово, произнесенное шкипером, из четырех. Он даже нахмурился, даже лоб собрал морщинами, но и это не очень-то помогало ему разобраться в том, что хотел выразить шкипер. — Ты отвечай на простой вопрос: мы летим, чтобы быть… над восточными землями континента?
— Можно сказать и так, сэр.
— Ты отвечай на простой вопрос: мы летим, чтобы быть… над восточными землями континента?
— Можно сказать и так, сэр. Только восточных земель, если по правде, в нашем понимании не бывает. Потому что возможности корабля «Раскат»…
— Тихо, — рыцарю отчетливо хотелось задушить этого всезнайку, — следующий мой, — он сделал ударение на этом слове, — вопрос. Мы должны попасть на восток, все же преодолевая… — он сделал неопределенный жест, которым попытался как-то охватить весь мир за бортом корабля, — эти расстояния?
— Конечно, сэр, — почти удивился шкипер. — Ведь расстояния никто не отменял, и если нам нужно попасть куда-то, — он усмехнулся, словно сомневался в законности термина, — предположим на восток, то следует пройти те четыре тысячи лиг, которые отделяют нас от места назначения.
Сухром задумался по-настоящему, он хотел теперь задать хороший, стоящий вопрос, чтобы разобраться хоть в той малости, которую действительно стоило бы выяснить.
— А что же ждет нас впереди, на нашем пути?
— Мастер Виль выбрал наиболее безопасную, хотя и не самую короткую трассу. — Шкипер снова пробовал порисовать пальцем по дереву, создавая подобие невидимой карты, хотя почему он должен был представлять это именно так, рисунком, рыцарь даже не пытался понять. — Он пошел над Великими равнинами, которые мы уже с успехом миновали на половину, и дальше, впереди, у нас будет два… моря. Одно называется морем Разлома, или, если говорить в обозначениях Нижнего мира, оно называется Ломаным морем, хотя, по сути, это очень большое озеро, только соленое, и в него впадает почти двести больших рек, а вот сколько впадает рек малых, не знает никто… Видишь ли, сэр рыцарь, точной карты этих земель не существует. — Луад прервал себя, сообразив, что вдается в чрезмерные детали. — А вот второе море будет уже настоящим, называется море Бату, хотя это всего лишь залив северо-восточного океана, и он является первым признаком восточного Желтого океана. Затем мы должны будем пройти очень высокую горную гряду, кажется, самую высокую здесь, в Нижнем мире, и уже за ней попадем почти туда, куда нам и надо, останется лишь пройти пустыню Шамук, потом выйдем на равнины, где течет великая восточная река Язой, причем течет уже на восток… И все, мы окажемся там, где должны быть.
