Почему-то Сухром сразу же понял, что Датыр готов ко всему. Умрет он, рыцарь Ордена, следовательно, избежать этого было невозможно, останется в живых — еще лучше, можно будет продолжить путешествие и выполнить распоряжения Госпожи, которые, разумеется, следовало исполнять до конца, чего бы это ни стоило.
Сначала рыцарь попросил пить.
Сначала рыцарь попросил пить. Тут же у его губ появилась плошка с водой, он глотнул, но вкус во рту у него стоял такой, что он скорчился, будто бы ему предложили не чистую воду, а все тот же перечный отвар. Как ни трудно ему было глотать, он все же выпил почти половину плошки, прежде чем кивнул, чтобы оруженосец отставил ее.
— Как я понимаю… птеросы убрались? — спросил он, с трудом шевеля губами и языком.
И закашлялся, потому что говорить было трудно, он слишком много вдохнул этой перцовой гадости в легкие, они тоже горели ядовитым пламенем.
— Да, господин, они кружили вокруг нас, но подлетать опасались. Ты здорово придумал, чем их можно вот так отпугивать. Все говорят, что нам необыкновенно повезло.
— Повезло нам в том… что перец этот… оказался на корабле.
Датыр немного помолчал, согласно кивнул:
— Да, это большая удача. Капитан сказал, что нужно оповестить старейшин его народа, как следует спасаться от летающих ящеров, и теперь можно будет спрямить иные маршруты их летающих кораблей. Оказывается, у них давняя война идет… — Он снова умолк, всматриваясь в лицо рыцаря. — А я-то прежде думал, что такой летучий корабль один и только Госпоже принадлежит…
— Как ты считаешь, я довольно сильно… траванулся?
— Сильно. Мы даже думали, что ты не очнешься. Луад сказал, что один стручок этого перца может использовать вся семья чуть не в течение полугода, и совсем не от жадности, а потому что если его переложить, то любое кушанье станет несъедобным. А ты вдохнул столько, что… Но теперь это неважно, ты приходишь в себя, господин. И глаза у тебя уже не туманные, и говоришь ты разумно, а раньше-то все бредил.
Вот тут-то рыцарь и догадался. Он спросил:
— Датыр, а сколько я был… в отключке?
— Да почитай, неделю, мы уже давно и ту пустыню миновали, и горы прошли, и до новых долетели, господин.
— Неделю?
Ответить Датыр не успел, потому что к лежащему на кошме рыцарю подошел шкипер. Он улыбался, и не из одной вежливости, видно было, что он доволен, что рыцарь не умер. Это же заметил и оруженосец. Он посмотрел на шкипера, потом высказался — уж лучше бы промолчал:
— Они с капитаном опасались, господин, если ты умрешь, им за перец никто не заплатит, просто не с кого будет эти деньги стребовать.
Ага, решил Сухром, разумно. И вполне в духе этих вот… смертных.
— Ну не только… Еще я рад, что изобретатель такого отличного способа справляться с птеросами остался в живых, не погиб, — добавил шкипер Луад. — От имени моего народа, издавна страдающего от этих хищников, выражаю тебе свое восхищение, рыцарь.
— Да, разумеется, — согласился Сухром. И все же сумел спросить: — А куда же вы летели, пока меня?.. Пока я не мог?..
— Ты еще не очень-то крепок, рыцарь, но завтра сам все увидишь. Мы приближаемся наконец-то к тому месту, с которого нам следует спрашивать только тебя о направлении и подчиняться твоим приказаниям.
Сухром кивнул. Луад довольно неожиданно, но вполне торжественно поклонился и хотел было уйти, но рыцарь сумел хоть и негромко, слабо, но все же окликнуть его:
— Шкипер, значит, мы их победили?
Не то чтобы он не поверил Датыру. Просто ему еще раз хотелось услышать, что они победили.
Вот только ответ шкипера вышел не совсем такой, какого рыцарь ожидал. Луад отозвался:
— Безмозглых и жадных птеросов мы отогнали, сэр рыцарь, так будет вернее сказать… Но мастер Виль заметил, что с демониками, например, которые тоже умеют летать и нападают, случается, на наши транспорты, так бы не получилось. — Он потоптался в темноте, разгоняемой лишь слабым светом звезд и огоньками на юте «Раската». — Не говоря уж о пегасах или мантикорах… — Но эти слова он произнес уже себе под нос так негромко, что его не расслышал даже Датыр.
4
Крепа по прозвищу Скала сидела на башенном наблюдательном пункте, как это называл полусотник Н’рх, карлик, командир их гарнизона, и посматривала вокруг, как и полагалось на этом посту. Смотреть было не на что, она изучила окрестности за три года, что провела в этом отдаленном, грубо построенном форте на краю земли, как свою ладонь. Форт, именуемый Трехгорным, потому что стоял между тремя горами, вообще-то считался даже крепостью и закрывал единственный на сотни верст перевал через хребет Малого Ледника. Да только тут никогда ничего не случалось, и зачем форт тут находился, кроме как для взимания какой-нибудь платы за переход в земли герцогства Шье, сказать было невозможно. Скорее всего, по картам всяких там офицеров и генералов получалось, что тут положено было иметь хоть какое-то укрепление, чтобы обезопаситься от орд кочующих горных нимов, почти таких же грязных карликов, как и Н’рх.
А этот самый Н’рх, как было каждому в форте известно, присвоил себе звание полусотника незаконно, потому что по чину был всего лишь фельдфебелем, а не корнетом, но лет ему было, пожалуй, под сто, для нормального корнета уже поздновато, любой сколько-то разумный служака давно бы вышел в подротмистры, а то и в ротмистры, то есть командовал бы ротой или большой ротой, имея в своих подчиненных целых три полусотника, и не корнетов каких-то задрипанных, а пожалуй что, и прапорщиков, одного фельдфебеля и кучу сержантов. Но Н’рх оказался слишком тупым, зло думала Крепа, вот и оставили его тут сторожить тень от трех горок с тремя десятками бездельников, которые и составляли этот забытый всеми богами гарнизон.
Сама-то она, если бы все сложилось как надо, давно бы уже вышла в капралы, а то и в сержанты, да не повезло ей… Не любила Крепа думать об этой истории, хотя, чего уж греха таить, на башне бывало настолько скучно, что воспоминания, а то и мечты свои глупые, почти такие же, какими баловалась в детстве, когда жизни и службы еще не знала, не нюхала, не понимала, — мечты эти сами забредали ей в голову, и в последнее время она не знала, что с ними делать.
Крепа Скала поднялась, прошла по прогибающимся под ее ступнями не очень прочным, а местами и гниловатым доскам настила. Над ней возвышался какой-никакой, хотя скорее именно что — никакой, навес, устроенный на четырех столбах, сложенных по углам башни, достаточно мощно увязанных двумя тяжеленными балками, уложенными крестом, и четырьмя здоровенными лесинами, образующими квадрат. Ввысь конструкция поднималась треугольными стропилами, на которые были почти аккуратно уложены черепицы из тонко и плоско расколотых местных светлых камней. Вся конструкция выдерживала не только собственный вес, но и вес снегов, которые наметали на крепость зимние метели и снегопады. А дуло тут гораздо сильнее, чем внизу, у земли, в квадрате фортовых стен, и потому те, кто тут слишком долго оставался на посту, неизменно простужались. Как и она сейчас простудилась, но никому до этого не было дела.
А все потому, что она этого вот Малтуска, тупого и мнящего о себе слишком много лестригона, на место поставила, когда он вдруг решил за ней приударить и пристать с нескромными предложениями… Нет, она не жалела, что тогда треснула его по плечу так, что сломала ключицу, как потом стало известно, так что этот грубиян и нахал с полмесяца ходил в тугой повязке, зло поглядывая на Крепу красноватыми глазками.
Но Малтуск был любимчиком Н’рха, а это означало, что самозваный полусотник сослал ее на этот пост в почти бессменное дежурство. Лишь иногда, когда ей и вправду становилось невтерпеж, она обязана была кричать кому-нибудь, кто дежурил в тот момент на стенах, чтобы он смотрел вокруг внимательнее, и спускалась вниз, чтобы оправиться или поесть. Выходило, что ее наказали еще и этой унизительной для нее-то, для девушки, пусть и циклопы по роду и происхождению, обязанностью, когда все знали, куда и зачем она направляется.
Что же, тому, кто служил в армии достаточно долго, такие вот подлости мелких командирчиков хорошо известны, они для того и служили, и дышали, кажется, чтобы делать службу подчиненных как можно более унизительной и мерзкой. Она к этому привыкла, но решила когда-нибудь поквитаться с Н’рхом и с Малтуском, да так, чтобы им мало не показалось и чтоб они прокляли тот день, когда с ней, с Крепой, выпало им оказаться в одном гарнизоне.
