Крестьянские парни управлялись с привычным орудием труда не в пример ловчее меня и горожанина Минина. Быстро отрыли яму, но оказалось, что она пуста. Во втором намеченном месте нам повезло, на предполагаемой глубине показалась дубовая крышка сундука.
Быстро отрыли яму, но оказалось, что она пуста. Во втором намеченном месте нам повезло, на предполагаемой глубине показалась дубовая крышка сундука. Находка очень заинтересовала наших помощников. Повторение легенды о «говядарьском» инструменте, кажется, никого не убедило. Однако привитых навыков дисциплины парням хватило, чтобы не задавать «отцам-командирам» прямых вопросов.
Сундук оказался так тяжел, что везти его на одной лошади, вьюком, было невозможно. Пришлось исхитряться и делать снасть, чтобы подвесить его между двумя лошадьми. Конечно, логичнее было бы сундук вскрыть и переложить содержимое в мешки, но делать это по понятным причинам мы с Мининым не стали.
Все эти заботы заняли много времени. Дождь, между тем, все не прекращался, и решено было остаться здесь еще часа на два. Тем более, что Крайний, обшарив все подворье, нашел-таки припрятанное покойными хозяевами толокно и затеял варить кашу. От нечего делать я вернулся в огород, осмотреть первую, пустую яму. То, что в этом месте недавно копали, было несомненно, только непонятно, зачем?
Прихватив саблю, я спрыгнул вниз и начал протыкать землю. Это не осталось незамеченным, и вскоре все волонтеры собрались вокруг, мешать советами.
— Интересно? — спросил я, когда они мне окончательно надоели.
— Интересно, — ответило хором несколько голосов.
— Тогда лезьте и копайте.
Уговаривать и подгонять энтузиастов не пришлось. Охотники тут же спрыгнули в жидкую грязь и начали остервенело вгрызаться в землю. Любовь к кладам, видимо, заложена в людях генетически. Мне и самому было интересно, какой сюрприз готовит нам липкая, жирная глина. Пропорционально глубине ямы росли азарт и нетерпение.
— Поди, там горшок с золотом, — мечтательно сказал Ефим.
— Ясное дело, не станут же на такую глубину невесть что закапывать, — добавил молчаливый парень, поднимая из ямы вверх перепачканное лицо, — золото не золото, а серебро точно есть.
Жажда богатства начала вползать в безыскусные, чистые сердца.
— А делить-то как будем? — неизвестно к кому обращаясь, но косясь на меня, спросил Ефим.
— Известно, по справедливости, — вмешался в разговор Иван Крайний. — Всем поровну.
— Вы сначала медведя убейте, а потом уже шкуру делите, — посоветовал я.
— Какого медведя? — заинтересовался Кнут.
— Неубитого, — замысловато ответил я.
Вопрос с косолапым заинтересовал не только парнишку Кнута, но тут металл лопатной закраины лязгнул обо что-то твердое, и разговор прервался на полуслове.
— Чего там? — прошептал любознательный Кнут, склоняясь вместе с товарищами над ямой.
Молчаливый копатель отставил неуклюжую лопату к стенке ямы и начал руками отрывать находку. Кажется, волонтеры были правы, в земле был зарыт глиняный горшок.
Азарт кладоискательства зацепил даже меня, и я, как и все, пал перед ямой на колени.
— Ну, чего там?! — торопили нетерпеливые зрители. — Осторожней, не разбей! Подковырни его, тащи за горло!
Молчун, не спеша, разгребал руками глину, освобождая горшок. Напряжение достигло предела. Наконец он вытащил сосуд из земли и взял его в руки.
— Тяжелый? — спросил чей-то взволнованный голос.
— А то! — гордо ответил счастливый землекоп.
— Давай сюда, — попросил Крайний.
Молчун передал ему горшок и собрался вылезти из ямы.
— Посмотри, может быть, еще что-нибудь есть, — попросил я.
Парень пожал плечами и снова взялся за заступ. Однако копать не стал, наблюдал, как Крайний аккуратно очищает горловину.
— Ишь, как хорошо закрыли, чтобы вода, знать, не попала, — бормотал он, примериваясь, как ловчее снять керамическую крышку. — Надолго, видать, прятали.
Иван вытащил из-за голенища нож и начал отколупывать залитую смолой крышку. Все, затаив дыхание, сгрудились вокруг него. Наконец крышка поддалась. Иван засунул пальцы в горловину и выудил из горшка холщовую тряпицу, завязанную в узелок. Иван начал зубами развязывать тугой узел.
— Чего там, никак, деньги? — спросил из ямы молчун, которому ничего не было видно.
Ему не ответили, напряженно ждали, когда Крайний справится с узлом. Наконец он развернул таинственную находку. Там, как можно было предположить, действительно были серебряные монеты.
— Это ж надо, какое богатство! — выдохнул кто-то из зрителей.
Богатство было небольшое, сотня монет, целых и рубленных на части, но для крепостных крестьян это было целое состояние.
— Покажи, — попросил я, но Иван сделал вид, что не услышал просьбу и завязал тряпку.
— Поделить надобно, — подал голос из ямы Молчун, — по справедливости.
— Успеем поделить, — обозначил я свое начальственное присутствие, — копай дальше, может быть, там еще что-нибудь есть.
— Пусти меня, — попросил Молчуна еще один охотник, парень по прозвищу Крот.
— Сам раскопаю, — ответил тот и принялся энергично выбрасывать из ямы чавкающую глину.
— Есть, — радостно закричал он, когда лопата опять на что-то наткнулась.
Опять все сгрудились вокруг ямы. Молчун встал на колени и опять принялся руками разгребать мокрую землю.
— Кажись, доски, — сообщил он, вынимая из земли завернутый в холстину сверток.
— Дай сюда, — попросил я, предположив, что это что-нибудь более ценное, чем серебряные талеры.
Молчун передал мне сверток. По форме и весу это могли быть только иконы. Я тут же забыл про неинтересное серебро и начал рассматривать находку, тщательно упакованную в залитую смолой и обмазанную дегтем холстину.
С иконами на Руси до середины семнадцатого века, когда в Москве появились государевы иконописные мастерские, была напряженка. Во времена татарского владычества иконопись осуществлялась в монастырях, которым поработители русской земли не только не препятствовали, но и оказывали покровительство.
Особенное развитие писание икон получило во второй половине XVII столетия, в Москве, когда, для удовлетворения потребностей государева двора, возник при оружейном приказе целый институт «царских» иконописцев, «жалованных» и «кормовых», которые не только писали образа, но и расписывали церкви, дворцовые покои, знамена, древки к ним.
В «нашем время», в начале семнадцатого века, икон в бытовом пользовании было еще мало. Зато многие церковные люди и миряне не только воздавали иконам такое же поклонение, как честному и животворящему кресту, но и «возлагали на эти иконы полотенца и делали из икон восприемников своих детей при святом крещении». Говоря попросту, делали из ликов святых идолов и кумиров.
Я нигде, включая несколько помещичьих усадеб, икон пока не встречал. То, что простые, хуторяне имели немалые деньги и к тому же иконы, наводило на размышления.
То, что простые, хуторяне имели немалые деньги и к тому же иконы, наводило на размышления. Однако спросить было не у кого, все обитатели хутора, включая детей, были убиты, а провести следствие не было возможности. Дай Бог было самим решить собственные проблемы.
Пока я исследовал попавшее в руки духовное сокровище, волонтеры предались поклонению серебряному тельцу и любовались свалившимся на них богатством.
