Я набрался храбрости и попытался надрезать рану. Однако руки мелко дрожали, и глаза заливал пот. Я отерся рукавом и попытался успокоиться. Ножу меня был очень острый, что плохо для последующего заживления хирургического разреза, но при такой операции это было лучше, чем тупой скальпель, рвущий мышцы.
Я закрыл глаза, сосредоточился и, когда мне показалось, что вошел в норму, надрезал рану. Опять сильно пошла кровь, но теперь шипы были на виду.
— Терпи казак, атаманом будешь, — сквозь зубы сказал я раненому и сильным, резким движением выдрал наконечник из тела. Боль, видимо, была такой острой, что Кузьма взвыл и так рванулся, что сбросил с себя Наталью. Я не дал ему вскочить и, что есть силы, прижал к земле.
— Все, все… — бормотал я, стараясь удержать его бьющееся тело.
— Убил! — только и смог сказать он в ответ, и потерял сознание.
Кровь начала хлестать из розовой дыры, и я зажал рану приготовленной прокипяченной тряпкой.
— Вынул? — первым делом спросила Морозова, поднимаясь с земли и отряхивая платье от налипшего сена.
— Вынул, — ответил я, показывая на лежащую на земле стрелу. — Помоги мне, держи здесь!
Наталья Георгиевна перехватила прижатую к ране тряпицу, а я начал готовить материал для перевязки. Потом мы приподняли бесчувственное тело. Морозова поддерживала раненого, а я забинтовал полосами от его нательной рубашки грудь Кузьмы. Теперь пришло время использовать свою экстрасенсорную терапию. Я встал на колени и начал водить руками над раной. Наталья Георгиевна со скрытой тревогой наблюдала за моими шаманскими упражнениями.
Судя по тому, как я быстро утомился, передавая свою энергетику, рана была серьезная и потребовала от меня большой мобилизации сил.
Минут через пять у меня закостенели мышцы рук, и в глазах появились черные точки.
— Пусть лежит, не трогай его, — попросил я и повалился рядом с Кузьмой.
— Тебе плохо? — с тревогой спросила Наталья Георгиевна.
— Нет, мне нужно отдохнуть, — ответил я и провалился в забытье.
— Алексей Григорьевич! Откликнись, что с тобой? — послышался над ухом знакомый голос.
Я открыл глаза. Надо мной склонилась Морозова и близко смотрела зелеными глазами. Я не сдержался, обнял ее, притянул к себе и поцеловал в губы.
— Какие глупости, — сказал молодая женщина, отстраняясь. — Чай, мы не одни…
Я отпустил ее, сел и сразу увидел, что Кузьма уже очнулся и удивленно на нас смотрит.
— Оклемался? — задал я риторический вопрос. — Вот и хорошо, значит скоро поправишься.
— Добрый человек, что со мной было?
— Стрелу я из тебя вынимал, — ответил я вставая.
— А стрела-то откуда?
— Ты, что все забыл? — удивился я. — Тебя твой же товарищ ранил, решил, что ты чумой заразился.
— Здесь что, чума?
Было похоже, что у мужика от болевого шока пропала память.
— Нет здесь никакой чумы. Ты зашел в избу, там лежат убитые, ты испугался и закричал: «Чума», а один из твоих товарищей выстрелил в тебя из лука, — попытался я напомнить раненому недавние события. — Вспомнил?
— Это ты из меня стрелу вынул? — наконец окончательно пришел в себя Кузьма. — А вы кто, люди добрые?
— Просто прохожие, шли неподалеку, увидели, как тебя ранили, — ответил я, не собираясь посвящать случайного встречного в наши обстоятельства.
— А где стрела, что меня ранила?
Я поднял с земли и передал Кузьме стрелу с почерневшим от крови наконечником.
— Прокопия стрела, — сразу определил он. — Точно его, я теперь вспомнил, это он в меня стрелял. Вот грешная душа, — раненый задумался. — Я так думаю, уходить нам отсюда нужно, а то придут стрельцы, нас убьют, и все вокруг спалят, чтобы заразы не было.
— Нужно-то нужно, да ты слаб совсем, идти не сможешь Да и похоронить убитых нужно…
— Что с ними?
— Кто-то всю семью вырезал. Там, — я кивнул в сторону избы, — и взрослые, и дети…
— Должно, казаки. Если бы татары, те бы в полон увели. А этим бы только пограбить да побаловаться. Давно меня ранили?
Вопрос был, что называется, некорректный. Я до сих пор никак не мог разобраться в здешних единицах времени. Понятие «часа» в зависимости от времени года и долготы дня было плавающее. Вообще-то в дне было двенадцать часов, но как их делить, я никак не мог научиться.
— Не знаю точно. Совсем недавно.
— Да ты, добрый человек, по-вашему время скажи, по-немецки. Я, чай, грамоту знаю, да и нюрнбергские яйца видел.
— Что за нюрнбергские яйца? — удивился я внезапной смене темы разговора.
— А те, что у вас на неметчине время показывают.
— А… — протянул я, догадавшись, что речь идет о часах. — Думаю, часа три прошло.
— Ну, тогда можно не спешить. Пока купцы до села доедут, стрельцов найдут, местных людей соберут да сюда вернутся, день пройдет.
— Ну, тогда можно не спешить. Пока купцы до села доедут, стрельцов найдут, местных людей соберут да сюда вернутся, день пройдет. Долго мне еще так лежать?
— Сейчас я тебя еще полечу, может быть, тогда ты сможешь встать, — пообещал я.
Ждать прибытия противочумной экспедиции у меня не было никакого желания. Я удобно уселся возле раненого и опять начал свои пассы над его грудью. Такого напряжения, как в первый раз, больше не потребовалось, и теперь я даже не очень устал.
— Ишь, ты, как у тебя ловко получается, — удивленно сказал Кузьма, слегка пошевелив рукой. — Чувствую, как боль уходит…
— Попробуй сесть, — попросил я.
Мужчина скривился от ожидаемой боли, однако сумел взять себя в руки и медленно сел, упираясь рукой в землю. Я подумал, что если его поддерживать, то вполне сможет идти.
— Нужно собираться, — сказал я Наталье Георгиевне, — скоро выходим.
Морозова согласно кивнула и начала складывать вещи и провиант в мешок. Кажется, мои медицинские подвиги произвели и на нее впечатление, во всяком случае, она поглядывала на меня пристально и пытливо.
— А что с ними делать? — женщина посмотрела на избу с убитыми. — Ты же хотел их похоронить.
— Уходить отсюда нужно, — ответил за меня Кузьма, — если нас здесь застанут, то разбираться не будут. У страха глаза велики. Перебьют ни за что и с теми в избе сожгут.
— Может быть, тогда сначала перекусим? — спросила Наталья, пряча в мешок остатки пирога, состряпанного нам в дорогу Ульянкой.
— Нет, пойдем, лучше потом пообедаем в лесу, — решил я.
Меня почему-то мучило предчувствие надвигающейся опасности. Такое со мной случалось нечасто, но пока еще интуиция не подвела ни разу.
— Твоя воля, в лесу, так в лесу, — без раздумий согласилась Наталья Георгиевна, взваливая себе на спину все наши вещи.
Теперь нести суму предстояло ей. Я же прицепил к поясу саблю раненого, на спину повесил его «саадак», совмещенную сумку для лука и стрел, и помог ему подняться. Мы вышли из сарая. Пока мы занимались лечением, ветер нагнал облака, и начал накрапывать дождь. Наш путь лежал в сторону леса, почти противоположную той, куда ускакали всадники. Кузьма шел плохо, ноги у него подгибались, и мне приходилось принимать на себя значительную часть его веса.
— В лес зайдем и передохнем, — пообещал я, заметив, что он побледнел и вот-вот потеряет сознание, — потерпи еще немного.
Кузьма не ответил, на это у него, как мне показалось, недостало сил.
— Ладно, давайте, посидим здесь, — сказал я, когда мы достигли небольшой березовой рощицы, невдалеке от опушки.
