Погибших, своих и чужих, деревенские похоронили на своем кладбище. Убитых ногайцами моих врагов попросту зарыли в лесу — никто не захотел возиться с трупами незнакомых людей. За хлопотами мои беды отошли на второй план. Ноги почти перестали болеть, и чувствовал я себя уже прилично. Понимая, как Наталья Георгиевна ждет возвращения своих детей, как только мог, спешил встать в строй.
Назад мы выехали ранним утром следующего дня. Крестьяне провожали нас всей деревней. Расставались, мы, можно сказать, как родные. Даже с погодой повезло — стоял погожий солнечный день, пели птички, и было все, что полагается: весенние ароматы, родные просторы, голубое небо. Двигались мы не спеша. Не было смысла гнать коней и растягиваться по дороге. Как говорится, тише едешь, дальше будешь.
Встречные на дорогах попадались редко. На Москву шел Лжедмитрий, и люди боялись выезжать за свою околицу, время наступало лихое, мало ли, на кого можно нарваться. Помещики и крестьяне предпочитали сидеть по домам, а случалась нужда ехать — ждали конвоя или, на худой конец, попутчиков. Таким «конвоем» оказались мы сами, к нам прибилось сначала человек пять крестьян, потом какие-то купцы и, наконец, семейство местного помещика с дворней.
«Волонтеры» после победы над стражниками Пушкина чувствовали себя легендарными героями. Благодаря военным трофеям, они были лучше вооружены и походили на профессиональных стрельцов.
Мы с Мининым в пути разговорились с попутчиком-помещиком. По его словам, о наших подвигах знала уже вся округа. Новый знакомец был человеком маленького роста, пузатый, с круглым, как луна, лицом и очень озабоченный. Везде ему мерещились разбойники, казаки и татары. Говоря о нашем конфликте с людьми Пушкина, бывшего ловчего, ставшего думным дворянином, помещик предупреждал, что так просто нам это с рук не сойдет.
В этом был резон. Должность ловчего соединялась с некоторыми из ближайших высших и низших дворцовых должностей. В сокольничьи и ловчий назначались люди неименитые, но некоторые из них, начав службу с ловчих, возвышались до думных дворян, окольничих и даже бояр. Окольничий была следующая должность в штатном дворцовом расписании. Им поручались те же дела по управлению, что и боярам, с тем только различием, что они занимали лишь второе место в служебной иерархии.
Им поручались те же дела по управлению, что и боярам, с тем только различием, что они занимали лишь второе место в служебной иерархии. Окольничий сидели в приказах, назначались наместниками и воеводами, бывали послами и членами государевой думы. Так что, вступившись за крестьян, мы с Мининым нажили врага в Московском правительстве.
Мне одним недругом больше, одним меньше, честно говоря, было все равно. Кузьма, тот жил в далекой провинции и тоже не очень зависел от государевых чиновников. К тому же, у них на Волге царили свои законы, и рука Москвы до Нижнего Новгорода не всегда дотягивалась, Так что предупреждения толстячка нас с Мининым не испугали. Как вскоре оказалось, зря.
В Коровино Морозовой не оказалось. Крестьяне рассказали, что боярыня уехала с детьми к себе в Семеновское.
Пришлось проводить следствие и выяснять, откуда взялись дети, и почему она не дождалась нас.
Как всегда, никто ничего толком не знал и не видел, но, продравшись через косноязычие и глупость, удалось-таки собрать минимальную информацию и выяснить, что здесь без нас произошло. По словам дворовых, детей сюда привела какая-то девочка-подросток. Как я понял — Ульяна. Наталья Георгиевна после разговора с ней тут же начала собираться домой. Отвезти их взялись Григорий Гривов с сыном.
Что случилось в «заповедном» лесу, и почему Ульяна одна, без Лешего, привела морозовских детей, никто, понятно, не знал.
— Мне тоже пора домой возвращаться, — задумчиво сказал Минин, когда мы окончили «следственные действия». — Поди, родители и супруга считают погибшим.
— Я вот что хочу сделать, — начал я давно намеченный разговор, — мне, Кузьма, в руки случайно попал клад. К тому же мы оба знаем, где казаки сундук закопали — тоже, видно, не с камнями. Тебе нужно все эти ценности домой увезти.
— Почто мне? — удивился Кузьма. — Ты нашел, сам и пользуйся. Нам чужого не нужно.
— Мне эти богатства без пользы, а тебе я хочу отдать их не на совсем, а на хранение. Через несколько лет узнаешь, куда их употребить.
— Темнишь, ты что-то, Григорьич. Как так на хранение? А кому назад отдавать, тебе?
— Нет, Кузьма, отдашь их… Сам узнаешь, кому. Лет через семь будет у тебя большая нужда в деньгах, вот и воспользуешься.
— Ты, Григорьич, прямо как библейский Иосиф, притчами говоришь. Семь коров тощих съело семь коров тучных. К чему ты это?
Я не стал вдаваться в библейские истории, но подтвердил:
— Примерно так оно и есть. Через семь лет… Сейчас я не могу тебе всего рассказать. Придет срок, сам все поймешь.
— А что за клад ты нашел?
* * *
— Может, просто проезжие люди? — с надеждой спросил Кузьма.
— Были бы просто проезжие, не таились бы, прямо сюда ехали. Иван, — позвал я Крайнего, — ты разглядел, что за люди?
— По обличью стрельцы, в красных кафтанах с белыми берендейками, а так кто их знает.
Единой формы одежды у царских воинов еще не было, но ее элементы уже появились. Стрельцов набирали из «гулящих» людей, «не тяглых, и не пашенных, и не крепостных», «молодых и резвых, и из самопалов стрелять гораздых». Так что нам с сельской командой устоять против такого войска было затруднительно.
— Ефим, — позвал я здоровяка, который по молодости жаждал новых подвигов и побед, — возьми парней покрепче и разберите тын со стороны леса, чтобы конь мог проехать.
— Почто! — возмутился парень. — Да мы их на одну руку посадим, другой прихлопнем — мокрое место останется.
— Потом будем хлопать. Их слишком много. Давай быстро и без шума. Я на тебя надеюсь! Как управитесь, свистни.
Ефим покривился, но послушался. В этот момент на дороге показались всадники. Похоже, что это действительно были стрельцы. Крайний не ошибся, было их не меньше полусотни. Отряд ехал неспешным шагом, не рискуя нападать с марша. На узкой дороге толпа всадников смотрелась внушительно. Когда до ворот осталось метров сто, кавалькада остановилась.
Вперед выехал офицер в красном кафтане с высоким воротом и островерхой шапке, отороченной каким-то мехом. Он был с длинным посохом в руке и прямиком направился к нам.
Мои волонтеры заметно струхнули. У стрельцов были не только сабли, но и бердыши и пищали. Офицер шагом доехал до закрытых ворот и постучал посохом о створку. Теперь, вблизи, я его разглядел. Было ему лет тридцать. Парень был хоть куда: крепок телом, широк в плечах, с окладистой русой бородой.
— Кто таков, и чего тебе, ратный человек, нужно? — спросил сердитым голосом Минин. Мне с моим странным акцентом решено было не высовываться.
— Московского стрелецкого приказа пятидесятник Петр Сомов! — представился офицер. — Ищем по разбойным и татебным делам лихих людей. Открывай ворота!
Минин немного замялся, потом твердым голосом отказал:
— Не гоже вам к ночи по мирным домам рыскать. Никаких татей и разбойников здесь нет. Езжайте своей дорогой.
— Это мы посмотрим, есть они или нет! — небрежным, начальственным тоном, каким обычно у нас разговаривают начальствующие люди с холопами, проговорил пятидесятник.
