— Не перед человеком кайся, а пред Господом, — сочинил я фразу, которую условно можно было принять за цитату из Священного Писания.
Как же это я соборовал ее умирающего мужа, не будучи священником.
— Не перед человеком кайся, а пред Господом, — сочинил я фразу, которую условно можно было принять за цитату из Священного Писания. — Тайна исповеди священна, — добавил я для пущего эффекта.
Наталья Георгиевна промолчала, но все-таки спросила:
— А кто же ты, государь?
Вопрос был, что называется, на засыпку. Как ни ответь — все солжешь. Выручила меня Ульяна, она продолжала гадание, не обращая на нас внимания:
— Дорога у тебя дальняя и неясная. Впереди темно, позади темно. Явился ты к нам ниоткуда и уйдешь никуда.
С этим спорить было невозможно.
— То-то, я смотрю, говоришь ты как-то не по-нашему, — опять задумчиво прокомментировала Наталья Георгиевна.
Я опять промолчал. Было похоже на то, что слова гадалки Морозова воспринимает как истину в последней инстанции.
— И зла нет у тебя на сердце, прост ты и незлобив. Хочешь добро нести, да не всегда можешь.
В принципе, все сходилось.
Я даже наклонился над бадьей, пытаясь разглядеть то, что видит в воде девочка. Однако угольки уже прекратили свое движение, и вода была гладкая и спокойная.
— Не знаю, о чем ты толкуешь, — только и нашелся сказать я. — Откуда пришел, куда ушел! Ты вот лучше Наталье Георгиевне погадай, ей, поди, интересно про себя узнать.
— А и погадаю, — задумчиво сказала Ульяна, пристально вглядываясь в мое лицо.
— Только на тебя, боярин, я после еще погадаю.
— Гадай, — согласился я, только я во все это не очень верю.
— Вода никогда не обманет, — упрямо сказала Ульяна, — на что гадать-то, добавила она, взглянув на Морозову, на угли али на кольцо?
— Погадай на кольцо, — зардевшись, попросила вдова.
Ульяна выдернула из юбки нитку, привязала к ней медное колечко и начала раскачивать его над водой в бадейке так, что оно слегка задевало гладь.
— Быть тебе, боярыня, любимой, — заговорила девочка каким-то сомнамбулическим голосом, — да не долго счастливой. Бури ты любишь, а гладь и мир не по тебе. На самый верх взойдешь, на самом верху умрешь. Сына твоего близ двух венцов вижу. Все ему кланяются, а он никому.
Наталья Георгиевна напряженно ловила слова простой деревенской девчонки.
— А про дочку скажи, как дочка-то, — заворожено спросила она.
— Про дочку много не вижу, — сказало усталым голосом Ульяна и положила руки на колени. — Жива будет, а как жизнь повернется, не знаю, на нее особо гадать нужно.
Однако погадать на девочку Ульяна не успела, дверь избы широко распахнулась, и в нее ввалилось несколько человек стрелецкого обличия, но незнакомого цвета кафтанах. О желто-зеленом стрелецком полке я не слышал. Были они при бердышах и саблях.
— Попались, ясны соколы! — сказал, выходя из-за спин солдат и довольно потирая руки, толстый мужчина с румяным, сытым лицом. — Давно мы вас поджидаем!
Я, было, дернулся инстинктивно к своему ятагану, но стрельцы оказались быстрее и двумя копья приперли меня к стене. Острия проткнули нательную рубаху неглубоко вошли в тело. Грудь окрасилась кровью.
— Ишь, какой шустрый! — довольно сказал толстяк.
Все произошло так неожиданно, что я ничего толком не понял. Мелькнула мысль, что меня все-таки выследили за инцидент с разгромленными стражниками.
Мелькнула мысль, что меня все-таки выследили за инцидент с разгромленными стражниками.
По животу поползли струйки крови. На груди рубаха быстро краснела, а стрельцы, будто играя, шевелили в ранах концами бердышей. Пока было не очень больно, но сделалось страшно.
— Как деньги брал, слезы лил, и я тебе хорош был, — продолжил толстяк, — а отрабатывать, в бега наладился! Шалишь, холоп, кабалу отслужить надо.
Я сначала ничего не понял: какие я брал деньги, при чем здесь кабала! Потом понял, что меня, вероятно, просто с кем-то перепутали. Однако, взглянув в наглые, хитрые глазки толстяка, догадался, что здесь происходит обычный беспредел, и промолчал.
— Побегал и будет, — не дождавшись моего протеста, вновь заговорил наглец, — да ладно, будешь хорошо работать, может быть, и прощу! Ишь, какая баба лепая! — добавил он, переключив внимание на Наталью Георгиевну. — И тебя возьму за его долг, будешь мне пятки чесать!
Толстяк подошел к Морозовой и приподнял ее лицо за подбородок.
— Лепая, баба, лепая! И детки растут хорошие. А в побег ударитесь, запорю до смерти! — жестко добавил он.
Ситуация складывалась самая дурацкая. Что дальше делать, по-моему, никто толком не знал. Начни я выступать, возмущаться, меня бы или закололи, или забили. Поэтому я молчал и не дергался, ждал, чем все это кончится. Молчала и Морозова. Не дождавшись наших протестов, толстяк обратился к своим опричникам:
— Гулящему дать пару дюжин батогов, чтобы неповадно было бегать, да смотрите, не забейте до смерти. Знаю я вас! А бабу вечером ко мне приведете. Да глаз с них, холопов, не спускать!
Отдав распоряжения, он похотливо ухмыльнулся и, прихватив мой ятаган, вышел из избы. Холщовый мешок с деньгами, лежащий на полу, его не заинтересовал. Как только начальник исчез за дверями, два стрельца подхватили меня под руки и выволокли из избы. Сопротивляться не имело смысла, и я покорно подчинился их воле. Остальные стрельцы вышли вслед за нами. Один из нападавших, высокий парень с чистыми голубыми глазами, оставшийся здесь, скорее всего, за старшего, горделиво оглядел меня и своих товарищей.
— Ты, что ли, Ермола, гулящего холопа учить будешь? — спросил он здоровенного мужика, из тех двоих, что прокололи мне грудь.
— Можно и поучить! — с деланной неохотой ответил Ермола, довольно склабясь.
— Учи. Только помни, что боярин сказал, не забей до смерти!
Меня грубо швырнули на землю лицом вниз. Я попытался встать, но меня тут же придавили сверху за плечи и ноги. Я оказался лицом в грязи и едва смог повернуть голову, чтобы не захлебнуться. Было похоже на то, что методика истязаний была у них отработана до тонкостей, Ермола встал рядом со мной, и я краем глаза увидел конец толстой палки-батога, которым он оперся о землю.
Мне задрали рубаху. Первый удар по спине был хлесткий, с оттяжкой. От острой, нестерпимой боли я невольно вскрикнул.
— Не нравится! — радостно сообщил товарищам Ермола. — Гулять нравится, а учиться не нравится!
Снова свистнула в воздухе палка, и опять мне словно кипятком обожгло спину. Я буквально взвыл от боли… После десятого батога удары уже не ощущались. Я потерял сознание.
* * *
Очнулся я от нежных, но болезненных прикосновений к спине. Казалось, на ее месте теперь была сплошная горящая рана. Из горла невольно вырвался стон.
— Очнулся, — сказал надо мной женский голос.
Я открыл глаза. Перед лицом была бревенчатая стена.
Перед лицом была бревенчатая стена.
— Не трогайте, — попросил я, разом возвращаясь к реальности.
— Мы водичкой помочим, легче будет, — наклонившись ко мне, произнесла Наталья Георгиевна дрогнувшим голосом.
— Не нужно водичкой. Лучше помогите мне повернуть голову.
Меня осторожно приподняли за плечи, я смог повернуться, чтобы видеть, что делается в комнате. Посторонних в ней не было. Дети, сжавшись, сидели на противоположной лавке. Надо мной, склонившись, стояли Морозова и Ульяна. Лицо у Натальи Георгиевны было совершенно потерянное, в глазах стояли слезы. Я вспомнил, что, кроме всего прочего, ее поволокут вечером в опочивальню толстяка, и это не прибавило мне бодрости.
