Да что там о моих спящих спутниках говорить?! Даже я, бодрствовавший и догадывающийся о том, что может произойти, услышав этот жуткий вой, подскочил с места метра на полтора, словно заправский мангуст, уходящий от укуса кобры. Какая-то греческая пичуга, не знакомая с поповскими выходками и собравшаяся запеть прямо по курсу звуковой волны, была вдавлена в дерево и осталась там, словно муха в янтаре. Со всех деревьев, расположенных на пути распространения звуковой волны, облетели ближние к Попову ветки. А когда его крик добрался до гор, то с них сошла такая мощная лавина, что после ее позорного бегства осталась ровная, как немецкий автобан, полоса длиной километров в десять.
— Мо-ол-чать! — истошно заорал Жомов, пытаясь заткнуть пистолетом уши, но его понял только я. И то потому, что по губам хорошо читаю.
Тогда Ваня, не придумав ничего лучшего, вскинул пистолет вверх и нажал на курок. Звук выстрела почти утонул в продолжающемся вое Попова, но Андрюша после него все же заткнулся. Хотя только потому, что в его легких наконец-то кончился воздух. Довольно усмехнувшись, криминалист перевел взгляд на Гомера.
— Ну, примерно так это должно звучать, — проговорил он, глядя в остекленевшие глаза поэта, а затем очнулся.
— Эй, Гомер, ты что? Что с тобой?
— Я тебе сейчас покажу, сукин сын, что с ним! — вместо грека ответил Жомов и широким шагом устремился к Андрею.
— Но, но, но! — завопил Попов, вскакивая на ноги и пятясь к тому самому дереву, внутри которого по его вине оказалась замурована птичка. — Ваня, не подходи. А то сейчас так заору, что барабанные перепонки лопнут.
На лице Жомова ни один мускул не дрогнул. Он двигался вперед, полный решимости во что бы то ни стало добраться до ходячего мегафона и навсегда сломать ему усилитель. Попов через пару шагов уперся в дерево, и еще неизвестно, чем бы закончилась эта битва титанов, если бы между ними не оказался мой Сеня. Толкнув Жомова в грудь, чтобы хоть как-то задержать движение этой танковой дивизии, Рабинович повернулся к Андрюше.
— Ты что, Поп, охренел совсем? — грозно поинтересовался он. — Ты же, придурок, чуть нас всех идиотами не сделал.
— А что сразу я-то? — завопил Попов. — Значит, когда мы под звуки смотра строя и песни, которые этот жлоб здоровый Гераклу устраивал, просыпались, то все нормально было? А мне, значит, и крикнуть разок нельзя?
— Нет, он точно дурак, — констатировал Ваня, боевой запал у которого быстро иссяк, и пошел снимать с дерева Геракла. — Кто-нибудь однажды ему за такие выходки башку прострелит…
— И будет абсолютно прав! — добавил Рабинович и направился в другую сторону — успокаивать Немертею.
Про меня Сеня, как обычно бывает в таких случаях, абсолютно забыл. Вот она, людская дружба и преданность! Что-то, господин хозяин, если я сучкой увлекся, а ты во мне нуждаешься, я все бросаю и к тебе бегу. А от тебя даже взгляда заботливого в критической ситуации не дождешься!
В общем, обиделся я на Рабиновича и от скуки пошел Гомера в чувство приводить, поскольку про него тоже все позабыли. Сами понимаете, пощечины давать я не приспособлен, орать, как Попов, не умею, да и током, словно скат, ударить не могу. Поэтому в моем арсенале средств шоковой терапии было крайне мало. Собственно говоря, единственное, что я мог сделать, это зарычать на поэта. Однако после децибелов Попова мой клиент на звуки совершенно не реагировал. Пришлось сграбастать его зубами за тунику и попытаться энергично потрясти.
И вот только тогда Андрюша вспомнил, что его ученик требует к себе внимания, иначе так и останется сидеть посреди поляны, пока его археологи не раскопают. С криками «Мурзик, фу! Прекрати!» Попов бросился выручать Гомера, загрызаемого сердобольным псом.
От такой лживой оценки моих стараний я едва и Андрюшу не покусал, но вовремя опомнился. Жалко все-таки его. Он же не со злого умысла всякую дурь вытворяет, а по простоте душевной. Да к тому же кусать его опасно. Потом так поповским потом пропитаешься, что и дезинфекция Горынычем запаха не перебьет! Поэтому я спокойно отошел в сторонку и стал наблюдать, как Андрюша пытается привести незадачливого ученика в чувство. Поначалу у него ничего не получалось, и лишь когда Попов решил отвесить поэту мощнейшую оплеуху, тот мотнул головой, моргнул, встал на ноги и провозгласил:
— Голос услышал я с гор Пелиона, и он возвещал неумолчно: «Прячьтесь, убогие! «Юнкерсы» в небе столицы!»
Оторопевший от такого поворота Попов врезал Гомеру по другой щеке. Тот тряхнул головой, несколько секунд смотрел мутными глазами куда-то в безоблачное небо, а затем ойкнул, икнул и кашлянул.
— Что это было? — спросил он. — Не глас ли родителя Зевса? Крона, который отродьем своим оказался погублен?
— Ты погляди, ожил вроде! — в ответ на это покачал головой Рабинович, которого успокоившаяся Немертея наконец прогнала от себя, направившись к ручью «попудрить носик», а Попов облегченно вздохнул.
— Ну что же, будем считать, что первый урок прошел без телесных увечий, — хлопнув Гомера по плечу, оповестил всех он.
— Последний, — отрезал Сеня.
— Что? — не понял его Андрюша.
— Последний урок это был, я сказал, — хмуро пояснил мой хозяин. — Еще раз себе что-нибудь подобное позволишь, я уже Ваньку останавливать не буду, когда он соберется тебя в свиную отбивную превратить.
— Да пошли вы все, уроды… — обиделся Попов, но вместо этого пошел сам. Подальше в лес. Видимо, для того, чтобы в одиночестве потосковать по своим безмолвным и безответным рыбкам.
К тому времени, когда Андрей, хмурый и молчаливый, вернулся обратно, все уже были в сборе и успели отойти от оригинальной утренней побудки. Попов уселся в стороне от всех и так жалобно принялся грызть травинку, что мне, честное слово, захотелось утешить бедолагу, притащив ему в зубах здоровый кусок жареной баранины. Вот только не возьмет же! Ну, не знает, чудак, что у него во рту живет более двух миллионов бактерий, а у меня — почти в два раза меньше. От того я и кариесом не страдаю, в отличие от людей. Впрочем, мое желание исполнил Иван. Отрезав от барана целую заднюю ногу, он завернул ее в листья салата, положил сверху пару лепешек и принес Андрюше. Тот удивленно посмотрел на друга, а Жомов оскалился во всю свою безразмерную пасть.
— Ну что, толстая визгливая свинья? Мир? — поинтересовался он у криминалиста. Тот усмехнулся в ответ и проговорил:
— Мир, безмозглая твоя бычья башка!
После этого на поляне наступило всеобщее согласие и благоденствие. На кого оно наступило, точно не скажу, но что не на Горыныча, это факт, поскольку тот оказался цел и невредим, лежа под жомовской форменной кепкой. Сожрав пару комаров и мелкого кузнечика, Ахтармерз довольно быстро набрал нормальный жизненный тонус, и Ванина кепка стала ему уже не укрытием, а чем-то вроде седла. Омоновец даже не сразу нашел, куда его головной убор подевался. А отыскав, шлепнул кепкой по среднему носу Горыныча.
— Не смей больше носить мои вещи, мародер! — сердито провозгласил он, а Ахтармерз в знак благодарности за проявленное внимание едва не прожег Ване дырку на штанах.
Впрочем, в этот раз все обошлось, и маленькую шалость второклассника-второгодника не заметил никто, кроме меня. Ну а я промолчал, поскольку на сегодня норма криков была всеми с успехом перевыполнена.
