Фарасса злобно сплюнул в пруд, угодив прямо в костистую спину Шетара, самого крупного из кайманов. Если бы белые перья реяли над его челом, он знал бы, как ответить мошеннику-кейтабцу! Не воинов пообещал бы ему, не светлорожденного вождя и не искусного летописца, а пасть вот этого Шетара, что терзает сейчас жилистую тушу облезлой ламы! Или веревку душителя из Коатля, в виде особой милости…
Подумав о душителях, Фарасса вдруг увидел лица братьев, Дженнака и Джиллора, будто одна мысль тут же потянула за собой другую. Многозначительное совпадение, подумал он: мысли об атлийце, о смерти и о сыновьях Дираллы кружили друг за другом, как три койота вокруг падали. Потом к ним присоединился четвертый — старый, с облезлой шкурой, ибо был он напоминанием о делах давно минувших, случившихся в те времена, когда Джиллор еще рубил хворостиной лопухи, а Дженнака не было и в помине.
Лет двадцать пять назад восемь тысяч одиссарских стрелков и копьеносцев, отборная армия под водительством Фарассы, тогдашнего наследника, встретилась с вдвое большим атлийским воинством на берегах Ринкаса, к западу от Дельты Отца Вод. Как случалось нередко, спор шел о неподеленных землях: обе державы росли, и каждая желала наложить длань на плодородную прибрежную равнину, где поднимались до небес леса розовых и железных деревьев, водились жирные тапиры и птицы с ярким оперением, где пауки плели свои шелковые сети, реки кишели рыбой, а многочисленные бухты обещали приют для сотен кораблей. Одиссар претендовал на эти богатства по праву первооткрывателя, Коатль — по праву сильного; но, видимо, силу свою переоценил.
Не прошло и двух мерных колец с начала битвы, как две трети атлийских воинов в хлопковых доспехах, с четырехлезвийными топорами, полегли под градом одиссарских стрел, как ложится маис под острым серпом в месяц Плодов. Остальных копьеносцы прижали к воде, сбросили с берега на песчаную зыбкую отмель, разрезали и рассекли на мелкие отряды и принялись истреблять, точно стадо беззащитных лам.
Атлийцы не просили пощады; Народ Секиры, заносчивый и гордый, уважавший силу и жестокость, умел покорствовать судьбе.
Остальных копьеносцы прижали к воде, сбросили с берега на песчаную зыбкую отмель, разрезали и рассекли на мелкие отряды и принялись истреблять, точно стадо беззащитных лам.
Атлийцы не просили пощады; Народ Секиры, заносчивый и гордый, уважавший силу и жестокость, умел покорствовать судьбе. И не было бесчестья в том, что Фарасса, обуреваемый гневом и опьяненный победой, распорядился пленных не брать, а вырубить атлийцев под корень, переколоть, словно выброшенных на мелководье рыб. Да, в том не было бесчестья и ущерба сетанне одиссарского наследника; война есть война, и всякий меч, наточенный утром, днем снесет чью-то голову.
Но после битвы и славной победы Фарасса повел свое войско дальше, в Страну Дымящихся Гор, сокрушил порубежные атлийские форты, сжег сотню или две селений, вырезав ни в чем не повинных земледельцев племени чеди-хо, которых и атлийцами не стоило считать, ибо принадлежали они к мирному древнему народу, жившему в тех краях испокон веков. Но время их кончилось с приходом Фарассы; да и воины Ах-Ширата, их владыки, отражавшие одиссарское нашествие, были к ним немилостивы. Известно ведь: несдобровать мышам, попавшим промеж лап дерущихся ягуаров! Ягуары, атлийский и одиссарский, в конце концов поделили спорные земли и замирились, а мышиный прах развеяли ветры, и их хижины-норки засыпало землей… Фарасса не считал, скольких чеди-хо истребили по его приказу, но, вероятно, кровь их заполнила бы пруд рядом с Домом Страданий — тот самый, где резвился сейчас зубастый Шетар с сородичами.
Однако печальная участь чеди-хо не волновала ни Фарассу, ни Ах-Ширата, ибо имелись у них дела поважней — размежевать рубежи, поделить земли и скрепить мир. И, в ознаменование мира — не очень прочного, как выяснилось в ближайшие годы, — атлийский владыка отдал одиссарскому наследнику свою сестру Ши-Шочи-Туап, не блиставшую красотой, зато кроткую и покорную, как тонкорунная лама. Подобно всем потомкам богов, Ши-Шочи-Туап отличалась отменным здоровьем, но хватило его лишь на пятнадцать лет жизни с Фарассой; затем к атлийке привязалась неведомая хворь, и Ши-Шочи-Туап ушла в Великую Пустоту. Случилось это, странным образом, как раз в то время, когда Коатль и Одиссар вновь скрестили оружие и нужда в сестре Ах-Шилата, как залоге мира, исчезла.
Впрочем, являлась она не единственным трофеем Фарассы, приобретенным некогда в Стране Дымящихся Гор. Войска его, пробиравшиеся то в атлийских джунглях, болотистых и смрадных, то среди горных теснин и засушливых плоскогорий, пленников не брали, за одним-единственным исключением, относившимся к людям из Клана Душителей. Они не раз проникали в одиссарский стан, дабы опробовать свои удавки на шее вражеского накома. Однако то ли шея у Фарассы оказалась слишком крепкой, то ли удача благоволила ему, но десяток покушений провалился, обогатив его, соответственно, десятком пленников.
Он быстро распознал в них родственные души и догадался, сколь могут быть они полезны. Этим выродкам, по сути дела, было все равно, кого убивать, сынов Одисса или Арсолана, майя или атлийцев, светлорожденных ахау, мудрых аххалей или простых земледельцев; их бог, чтимый в образе Великого Ягуара, требовал кровавых жертв и радовался всякой смерти. Кроме фанатичной веры в Тескатлимагу и ненависти к приверженцам Шестерых, душители отличались бесстрашием и редкостным умением спроваживать свои жертвы в Чак Мооль. Излюбленным их инструментом была прочная сизалевая веревка двух локтей длиной, но пользовались они и ножами, и секирами, и ядом, и огнем — всем, что доставляло жертве максимум мучений. Чем затейливей была смерть, тем больше тешила она Тескатлимагу.
Полезные люди, решил Фарасса, разговорив своих пленников с помощью наркотических зелий, влитых им в глотки вместе с кувшинами вина. Очень полезные, отметил он, скормив восьмерых душителей огненным муравьям и поразившись, что они не издали ни звука.
Очень полезные, отметил он, скормив восьмерых душителей огненным муравьям и поразившись, что они не издали ни звука. Двух оставшихся в живых он привез в Хайан и с тех пор следил, чтобы в камерах под Домом Страданий всегда находился хотя бы один поклонник Великого Ягуара. Их отлавливали в Коатле, Юкате и на Перешейке умелые лазутчики и тайно перевозили в Одиссар вместе с порохом, громовыми шарами и другими диковинками изобретательных атлийиев. Шары и огненный порошок Фарасса отдавал Джиллоровым оружейникам, но живая добыча принадлежала только ему. Он гноил Душителей год за годом, бросая в пруд состарившихся и потерявших силу; он держал их на цепи словно псов — бешеных псов, не столь разборчивых, как покойный Орри Стрелок, не различающих цвет благородной крови и готовых сокрушить не сетанну, а кости и плоть. Впрочем, глава глашатаев понимал, что душители — крайнее средство, и за минувшие десятилетия ни один из них не был выпущен на свободу.
Быть может, настала пора воспользоваться их услугами?
Не желая больше глядеть на терзавших добычу кайманов, Фарасса задрал голову вверх, словно собирался посоветоваться с богами. Но боги, разумеется, не пожелали бы помогать ему в столь нечестивом деле; боги оставались на стороне его брата, кинну, своего избранника. Фарасса потряс кулаками и проклял их.
