— Иди, Виа, иди, моя чакчан… Грхаб, наверно, уже ждет меня. Я поем в лагере.
Она покорно кивнула и, сделав несколько шагов, оперлась плечом о резную колонну при входе; ладони ее гладили белый шелк, глаза казались Дженнаку исполненными печали.
Сердце его сжалось. Он не променял бы эту девушку на женщин всех благородных Домов Эйпонны — даже мысль об этом была кощунством!
— Скоро ты покинешь меня, мой зеленоглазый… — шепнула она. — Ты . уплывешь к Отцу Вод, уйдешь в Фи-рату, потом — в степь, чтобы сразиться с тасситами… Я не увижу тебя… долго не увижу…
— Но я вернусь, Виа, — тихо произнес Дженнак. — Я вернусь, и больше мы не расстанемся, мой ночной цветок. Клянусь Оком Арсолана!
— Камень истины тяжел, паутина лжи легка… Ты сам не веришь в то, что сказал, любимый! Ты — наследник са-гамора… ты будешь странствовать и сражаться, ты оставишь следы свои в пыли многих дорог… Ты не можешь держаться за бахрому моего шилака! Разве не так?
— Так, — он склонил голову, в очередной раз напомнив себе, что Вианна — не из тех женщин, которых можно успокоить пустыми словами. Она казалась нежной, мягкой и податливой, но было это не признаком слабости, а знамением любви; и она не строила никаких иллюзий насчет их будущего.
Вздохнув, Дженнак направился в опочивальню, раскрыл сундук, где хранились его доспехи, и начал облачаться. Вианна не пыталась ему помочь; комкая белый шелк на груди, она следила за ним погрустневшими глазами.
— Ты права, мой ночной цветок, — произнес он не оборачиваясь. — Да, ты права: не часто мы будем видеть друг друга. Я — наследник, и я должен делать то, что велят мой отец, моя сетанна и Кодекс Чести. Нам предстоит нелегкая жизнь и долгие разлуки, но что поделаешь! Перо попугая красивее и мягче гранитного валуна, но крепости все же строят из камней…
— И тебе придется строить их десять лет, и двадцать, и тридцать, а потом лицо мое избороздят морщины и кожа станет шершавой, как точильный камень… Ты — светлорожденный, ты навсегда останешься молодым, но меня капля светлой крови не спасет от старости.
Дженнак застегнул на талии пояс из стальных пластин и повернулся к девушке:
— Если бы я мог, я отдал бы тебе половину своей крови, Виа…
Она отчаянно замотала головой, и белый шилак распахнулся; концы его, украшенные кисточками из перьев, летали у колен Вианны, словно две пушистые птицы. «Если бы я мог, — подумал Дженнак, — я отдал бы тебе всю свою кровь!»
— Нет, мой любимый, нет! У каждого дерева своя тень, у каждого человека своя судьба… И я не жалею, что связана с родом Одисса не прочной цепью, а шелковой паутинкой… Я хочу лишь одного: не покидать тебя! Быть с тобой! Повсюду и везде! Пока тело мое цветет и достойно любви!
Она повела плечами, и шилак соскользнул, улегшись на полу хлопьями белой пены. Она стояла перед Дженнаком нагая, юная, манящая, окутанная лишь покрывалом темных локонов; но завеса эта была тоньше паутинного шелка и не скрывала ничего. Он замер, очарованный и восхищенный.
Гибкие руки Вианны протянулись к нему в жесте мольбы:
— Возьми меня в Фирату, мой зеленоглазый! Ты владыка над людьми, и никто не подымет голос против твоего желания… Возьми меня с собой! Подумай — кто шепнет тебе слова любви? Кто будет стеречь твой сон? Кто исцелит твои раны? Кто убережет от предательства?
Багровое лицо Фарассы, отзвук недавнего видения, всплыло перед Дженнаком, и он почувствовал озноб. Предательство… Случайно ли сорвалось это слово с губ Вианны? Или оно было таким же знамением судьбы, загадочным и неясным, как фантом, представший ему под грохот барабанов? Какую весть они принесли? Откуда? И что ответил Фарасса? И почему лик его — в том видении! — был увенчан белыми перьями, символом власти? Оттого ли, что он домогался ее? Или получил?..
Привычным жестом пальцы Дженнака коснулись виска.
.
Привычным жестом пальцы Дженнака коснулись виска. Ахау, Одисс, прародитель! Не ты ли предупреждаешь об опасности? Или вещий Мейтасса подсказывает что-то? Что-то важное о нем, Вианне и Фарассе? Но почему голос Провидца звучит так смутно? Или он не умеет говорить иначе?
Тревожный взгляд Вианны вернул его к реальности. Он подумал о сказанном ею, взвесил эти слова и признал их справедливость. Верно говорится: изумруд зелен, рубин ал, и этого не изменить даже богам! Изумруд и рубин… Любовь объединяла их, время же разъединяло: для каждого оно текло по-разному, хотя отсчитывающие его капли воды в атлийском Храме Мер падали с неизменным постоянством. Что случится через двадцать лет? Сам он, подобно Джиллору, только-только вступит в возраст зрелости, для Вианны же начнется пора увядания…
И было кое-что еще, другая причина, по которой Дженнак не мог отказать в ее просьбе. Чолла, арсоланка… Он рассказал о ней Вианне — правда, как о намерении, которое осуществится лишь в далеком будущем, но его подруга только улыбнулась. Видно, весть эта ее не взволновала, и он с облегчением понял, что для Вианны важна была суть, а не форма. Суть же оставалась прежней: лишь ее руки стелили шелка любви для Дженнака.
Взять ее в Фирату? Почему бы и нет? Разве он не владыка над людьми? И кто, в самом деле, будет стеречь его сон, врачевать полученные в бою раны, кто убережет от предательства? Грхаб? Возможно, возможно… Но Грхаб не умеет шептать нежных слов.
Дженнак перебросил через плечо перевязь с тайонельским клинком, одним из тех, что были взяты в бою с Эйчидом, и надел на голову легкий кожаный шлем. Вианна следила за ним широко раскрытыми глазами, губы ее беззвучно шевелились, будто повторяя: ты возьмешь меня?., ты возьмешь меня с собой?..
— Сегодня я проведу в лагере весь день и вернусь поздно, — сказал Дженнак. — Но я кое-что привезу тебе… маленький подарок, одежду, в которой ты будешь выглядеть не такой соблазнительной. — Не обращая внимания на ее протестующий жест, он закончил: — Тебе придется привыкнуть к ней, милая. Видишь ли, по валам Фираты нельзя разгуливать босиком, без сапог и кожаного доспеха.
* * *
«Этот пестрый керравао стоит заплаченных денег», — подумал Фарасса, разглядывая гордо выступавшую птицу. Крупный самец, жилистый, с изогнутым клювом; его увенчанная пурпурным гребнем голова дотягивалась до плеча рослого мужчины, да и весил он немногим меньше. Иногда керравао останавливался, грозно поводил маленькими сверкающими глазками и начинал швырять когтистыми лапами песок. Перья его были длинными и пушистыми, пышный хвост воинственно поднят кверху. Фарасса с удовольствием оглядел его: сразу видно настоящего бойца!
Он повернулся к двум мужчинам, стоявшим рядом и тоже посматривавшим на пестрого. Один, в кожаном балахоне и сандалиях с толстыми ремнями, защищавшими ноги от клювастых задиристых птиц, был смотрителем дворцового птичника; второй, в таком же одеянии, из-под которого выглядывала серая полотняная ткань туники, осанкой походил на воина. Острый пристальный взгляд и характерная мозоль на правом плече от арбалетного приклада выдавали стрелка, однако последнюю из этих примет заметить под накидкой было нелегко.
Фарасса, ткнув смотрителя в грудь увесистым кулаком, кивнул на пестрого:
— Этот ублюдок обошелся мне в пятьдесят чейни. Выглядит неплохо, но каков на деле, а? Как тебе кажется, Лодда? Найдешь ему подходящую пару?
