Он сосредоточился, закрыв глаза и стараясь уйти от всего, что не было связано с рокочущей дробью барабана. Постепенно смолк птичий щебет, исчезло ощущение тепла от солнечных лучей, ласкавших обнаженную спину, стих налетевший с Ринкаса ветерок, и под веками Дженнака черным шелковым занавесом простерлась Великая Пустота. Сейчас он не видел, не чувствовал и не слышал ничего, кроме назойливого грохота била, плясавшего по туго натянутой коже; звуки постепенно сливались, превращаясь в странную мелодию — не то шум волн, ударявших о скалы, не то завывание бури в горных ущельях или шелест листвы, колеблемой ветром. Бум-бум-бум… бум… бум-бум… бум… ум-уммм… бу-бу-бууу… ууу… ууу… буушшш… шшш… шшш… Наконец грохот стих, отдаваясь в голове Дженнака лишь отдаленным невнятным шипением, черная завеса, обволакивающая сознание, уплотнилась, и он почувствовал, что должен прорвать ее. Унгир-Брен называл этот момент нырком; проникнув сквозь тьму подобно ныряльщику, что опускается на морское дно, вошедший в транс мог узреть н е ч т о… Разумеется, не камни, не водоросли, не ракушки и рыб; за черным пологом мрака жили сны и видения, насылаемые богами.
Безмолвно воззвав к Коатлю, владыке Великой Пустоты, Дженнак ринулся в темноту, пронизав ее словно тоненький лучик света. Черный занавес дрогнул и разорвался, оставив привычное ощущение холода; шипящий отзвук выводимой барабаном мелодии окончательно стих, и теперь перед Дженнаком на мерцающем пурпурном фоне маячило чье-то лицо. Лик этот выглядел чудовищно огромным, будто гора, а сам он вдруг сделался крошечной мошкой, что вилась у гигантских губ, — за ними, словно жерло вулкана, разверзалась необъятная глотка, в которой потоком раскаленной лавы колыхался язык.
С усилием он отступил назад, пытаясь обозреть физиономию гиганта, приобретавшую все более знакомые черты. Толстые, слегка отвислые щеки, полные губы, искривленные в хитрой усмешке, зеленоватые зрачки, нос с раздувающимися ноздрями, густые брови, подобные двум черным гусеницам… Фарасса! Пурпурное зарево придавало его коже цвет пламени, огненные блики играли в темных волосах, перехваченных широкой повязкой. Над ней трепетали белые соколиные перья, сколотые серебряным полумесяцем — знаком наследника.
Вдруг этот полумесяц начал округляться, наплывать на Дженнака, превращаясь в еще одно знакомое лицо — очень знакомое. Виа, чакчан! Лоб, щеки и губы девушки казались отчеканенными из серебра, бледными, лишенными красок жизни; глаза ее были закрыты, а краешек рта алел капелькой крови.
Дженнак отпрянул; тьма раскололась за его спиной, поглотила крохотную мошку, окутала на миг непроницаемым покрывалом, укрыв от пронзительного взгляда великана. Затем он почувствовал ледяное дыхание Чак Мооль, в ушах раздался монотонный шорох, вскоре распавшийся на звуки — мелодичные трели птиц, шмелиное жужжанье, шелест листвы, негромкий перезвон и стук, долетавший со стороны трапезной.
Затем он почувствовал ледяное дыхание Чак Мооль, в ушах раздался монотонный шорох, вскоре распавшийся на звуки — мелодичные трели птиц, шмелиное жужжанье, шелест листвы, негромкий перезвон и стук, долетавший со стороны трапезной. Привычные песнопения, которыми огромный дворец, распластавший свои стены и башни на морском берегу, приветствовал утро… Но барабан на сигнальной вышке уже молчал.
Замерев, Дженнак прислушивался несколько мгновений, стараясь дышать размеренно и глубоко — так, как учил старый аххаль. Потом ноздри его затрепетали: среди цветочных ароматов и благоухания юкки он уловил медвяный запах, такой знакомый и сладкий, что щемило сердце. Он обернулся: в трех шагах от него стояла Вианна, живая и прелестная; стояла, прижимая к груди широкий белый шилак.
— Я… я подумала, что ты захочешь одеться… — Девушка шагнула к нему, и мягкий паутинный шелк окутал плечи Дженнака. — Барабаны разбудили меня, — сказала она, с мимолетной неодобрительной гримаской бросив взгляд на вершину сигнальной башни. — Разве можно устраивать такой грохот ранним утром…
Окаменелая недвижность транса покидала Дженнака; кровь быстрей струилась по жилам, солнечный жар опалял кожу, от свежего благовонного воздуха Серанны слегка кружилась голова. Он привлек к себе девушку, провел пальцем по ложбинке меж нагих грудей, ощущая их трепет. Волосы ее были черными и блестящими, шея стройнее пальмы, груди прекрасней чаш из овальных розовых раковин, глаза подобны темным агатам; лицо ее было солнцем, живот — луной, лоно — любовью…
Усилием воли Дженнак прогнал пригрезившееся ему видение — бледное лицо, сомкнутые веки, капля крови на помертвевших губах…
Затем наклонился к Виа и шепнул:
— Уже не раннее утро, моя чакчан, ленивая пчелка… На свече догорает второе кольцо. Ты слишком долго спишь!
Она зарделась.
— Нет, о нет! Я совсем не ленивая, хотя и встаю поздно. Но ведь ночью ты не даешь мне спать…
Эти слова прозвучали так жалобно, что Дженнак расхохотался. Что поделаешь, подумал он, человек слаб, и объятия женщины влекут его больше, чем сны — даже вещие сновидения, в которых боги дозволяют ему парить над миром. Недаром же говорится: поз любви впятеро больше, чем поз молитвы! И сказано еще: возлегший на шелка наслаждений неподвластен Мейтассе. В самом деле, стоит коснуться губ Вианны, как забываешь о времени и мрачных предчувствиях, и грядущее мнится прекрасным, как цветок орхидеи!
Он тут же проверил это, поцеловав ее раз, другой, третий… Все было верно: в сладкий миг, когда губы их сливались, точно две дождевые капли, мысли о великом боге Судьбы и всемогущего Времени не тревожили Дженнака; он даже позабыл о Фарассе, явившемся ему в видениях, о хитрой ухмылке брата, о багровом челе, увенчанном белыми перьями, и бледных губах Вианны с капелькой крови.
Девушка легонько оттолкнула его; слишком хорошо она знала, чем обычно кончаются эти объятия и поцелуи. Не то чтобы она была против, но теперь ее мужчина стал наследником, обремененным множеством важных дел; день его принадлежал стране и сагамору, ей же хватало ночи. Вполне хватало — ее возлюбленный был молод и так силен!
И благороден… Он по-прежнему любил ее, девушку ротодайна, хотя мог бы разделить ложе с прекраснейшей из светлорожденных… например, с той, в чьих жилах текла кровь светлого Арсолана… Странно, но мысль эта совсем не тревожила Виа; размышляя о будущем, она боялась совсем другого, неизбежного. И хотя будущее скрывал мрак неизвестности и лишь провидцу Мейтассе было ведомо, принесет ли оно радость или горе, долгую жизнь или скорую смерть, о грядущих своих печалях Вианна раздумывала уже не первый день. Правда, она старалась выкинуть такие мысли из головы, повторяя себе, что счастлива и сейчас желает лишь одного — не расставаться со своим любимым ни на один день.
Правда, она старалась выкинуть такие мысли из головы, повторяя себе, что счастлива и сейчас желает лишь одного — не расставаться со своим любимым ни на один день. Вернее, ни на одну ночь, ибо дни его…
Подумав о томительном одиночестве этих дней, она с робкой надеждой спросила:
— Хочешь, я расстелю циновку для трапез тут, в тени дуба? Ты будешь есть, мой Джен, а я стану служить тебе…
