Виа все эти взгляды не смущали. Положив теплую ладошку на запястье Дженнака, она сжала пальцы; видно, когда стан грозных тасситов скрывался за изгородью, ничто не нарушало ее счастья.
— Скажи, мой зеленоглазый, почему этих людей из степи называют пожирателями грязи?
Глаза ее смотрели в лицо Дженнака с полной серьезностью, и он, сдерживая усмешку, спросил:
— А ты не хочешь узнать, почему их называют вонючками?
— Ну, это и так ясно! — Виа сморщила свой изящный носик, принюхиваясь к ветру, что доносил чад тасситских костров и густой запах бычьего навоза.
— Ты видела, как мчатся всадники на рогатых скакунах? Пыль до неба! Те, кто сзади, ее глотают…
Вианна задумчиво покачала головой:
— Нелегкая у них жизнь… Всегда в дороге, всегда скачут куда-то, чего-то ищут… Ни хогана под крышей, ни поля, ни сада, ни бассейна с прохладной водой…
— Было время, и наши племена бродили в лесах, и не было у них ни полей, ни садов, — сказал Дженнак. — Шалаш вместо каменного дворца, ручей вместо водоема, повязка из шкур вместо шелкового шилака.
— Но пришел Одисс, и все изменилось, — подхватила Вианна. Одисс научил Пять Племен строить города, дороги и корабли, сеять маис и просо, делать сосуды из стекла и фаянса, свивать нити из хлопка и шелка… ну, и многим другим вещам. Разве Мейтасса был менее щедр к своему народу?
— Почему же… — протянул Дженнак, не в первый раз удивляясь совпадению их мыслей, — почему же… Ты видишь, с помощью Мейтассы они приручили огромных быков, и теперь эти косматые дикие твари несут на своих спинах людей. Воинов! Тысячи всадников, которых могут остановить лишь залпы стрелков, насыпи крепостей и ядовитый кактус тоаче. Поэтому мы его и сажаем… еще строим стены, копаем колодцы и воюем… Нет мира под звездами, моя чакчан!
— Я думаю, Мейтассе этого не хотелось. Никто из Шестерых не любил воевать, даже грозный Коатль… так написано в Чилам Баль.
Вианна смолкла и нырнула в полумрак маленькой комнатки, их хогана и опочивальни. Дженнак остановился на пороге, вдыхая жаркий полуденный воздух. Пот стекал по его вискам, кожа под толстым нагрудником чесалась, и сейчас он мечтал лишь об одном — окунуться в прохладные речные воды. Вместе с Вианной… Но пока тасситы не уберутся в степь, об этом не стоило и думать.
Подошел Грхаб, поигрывая тяжелым посохом. Его широкоскулое лицо казалось высеченным из темного базальта, на панцире сверкали серебром металлические накладки; шипастые наплечники, шлем с головой разинувшего клюв сокола, боевые браслеты и широкий пояс из стальных пластин делали сеннамита подобным Хардару, рогатому и клыкастому демону войны.
Подошел Грхаб, поигрывая тяжелым посохом. Его широкоскулое лицо казалось высеченным из темного базальта, на панцире сверкали серебром металлические накладки; шипастые наплечники, шлем с головой разинувшего клюв сокола, боевые браслеты и широкий пояс из стальных пластин делали сеннамита подобным Хардару, рогатому и клыкастому демону войны. В мальчишеские годы Дженнак выслушал немало историй об этом древнем чудище Сеннама, которого боги — все Шестеро! — не смогли ни повергнуть в прах, ни даже потеснить; воины Народа Башен все еще поклонялись Хардару.
— Тебе лучше надеть панцирь, балам, — толстый ноготь Грхаба царапнул кожаный доспех. — Эта тряпка не остановит даже тасситской стрелы. А если уж приложат из арбалета…
— Откуда у степняков арбалет? — Джиннак с недоумением уставился на своего телохранителя.
— А я не про них говорю. — Оглянувшись, Грхаб стащил шлем и поскреб в затылке. — Видел, балам, как этот таркол-кентиога вылупился на тебя? На тебя и твою женщину? Не в первый раз… я еще на корабле замечал.
— Даже койот может глядеть на луну, — сказал Дженнак.
— Но не лязгать при этом зубами!
— Рот у него был закрыт, наставник.
— Не строй из себя недоумка, балам! Ты понял, о чем я говорю. — Утопив конец посоха в огромном кулаке, Грхаб оперся на него подбородком. — Клянусь печенкой Хардара, не нравится мне этот Орри! Если ты не против, я его… — Грхаб притопнул ногой, словно давил назойливого песчаного краба.
— Хочешь, чтобы я велел убить своего таркола? — Дженнак приподнял бровь. — За что? За то, что он косо посмотрел на меня? Или взглянул на красивую девушку?
— Ну, твой это таркол или не твой, о том никому не ведомо, — буркнул Грхаб. — И глядел он не просто так, а оскалив зубы… да, оскалив зубы, хоть пасть у него была закрыта! За этакие взгляды у нас в Сеннаме… — Железный посох Грхаба вонзился в землю на целых две ладони. — Вы, одиссарцы, мягкий народ, не любите убивать, — добавил он со вздохом. — Даже пленных отпускаете из милости, а на арене вместо них дерутся поганые птицы. Может, я все-таки придавлю этого кентиога? А, балам?
— Не надо, — Дженнак коснулся могучей груди великана, закованной в доспех. — Не надо, учитель. Лучше я тоже буду париться в панцире и железе.
Грхаб сокрушенно покрутил головой:
— И ты мягок, балам… слишком мягок… Ты будешь долго жить, так что запомни хорошенько: жизнью правит клинок. И кто первым воткнул его, тот и прав.
— Я запомню, — тихо промолвил Дженнак. — Но сейчас я лучше надену панцирь.
Он лежал в темноте, вытянувшись, плотно сомкнув веки; занавес Великой Пустоты простирался перед ним, плотный, тяжелый и непроницаемый, точно каменная стена. Он не мог нырнуть, не мог прорваться сквозь него, не мог вызвать второе зрение; как всегда, требовался какой-то внешний импульс, какие-то звуки, запахи, напряжение души и тела. Как лязг клинков, когда он сражался с Эйчидом на песчаном берегу, как барабанный бой, под грохот коего ему привиделись Фарасса и Виа… Фарасса в уборе наследника из белых соколиных перьев, и Виа с каплей крови на губах…
Может быть, подумал Дженнак, если он уснет, то щелка в грядущее приоткроется? И он узнает, что случится с ним, с Вианной, с его бойцами и с этой маленькой крепостью на краю безбрежной степи? Увидит Фирату через день или два… или через двадцать дней… Какой? Лежащей в развалинах? Сожженной? Или торжествующей победу?
* * *
Дыхание его сделалось глубоким и размеренным, кожа перестала ощущать холод и жар, мышцы расслабились. Уснуть… уснуть и увидеть…
Он знал, что надежда на это невелика; он еще не умел вызывать по собственной воле то, что хотелось.
Уснуть… уснуть и увидеть…
Он знал, что надежда на это невелика; он еще не умел вызывать по собственной воле то, что хотелось. Видения приходили и уходили, подобные журавлям, что сегодня летят к озеру, а завтра — к реке; иногда они были страшными, иногда — таинственными, но очень редко в них удавалось усмотреть какой-то смысл. Да и тот был темен либо слишком очевиден. Взять хотя бы Фарассу, лениво размышлял Дженнак, уплывая в сон. Фарасса полон мечтами о власти — вот потому и привиделся в белых перьях… возможно, Фарасса злоумышляет против него… наверняка злоумышляет… И что же? Разве второе зрение способно раскрыть его планы? Где и когда он нанесет удар? И какой? Может быть, о том известно Мейтассе, но посылаемые им видения так смутны!.. Лицо Фарассы, костер на площади, и эти корабли с огромными белыми парусами… корабли… корабли…
Загрохотал барабан. Очнувшись, Дженнак вскочил, пытаясь нашарить в темноте клинки и доспехи. Не стоило тушить свечу, но так попросила Вианна. Дома, в уютном дворцовом хогане, она никогда не стеснялась, однако здесь, в окружении семи сотен мужчин, сгрудившихся на крошечном клочке земли…
