— Нет, кое-кто еще бродит в прерии, мой нетерпеливый наком. — Фарасса вперил в лицо Джиллора мрачный взгляд. — Но будет лучше, если ты перестанешь беспокоиться о них. Мои люди — мое дело! А твое — резать глотки тасситам, когда придет время! Глаза Джиллора вспыхнули.
— Не учи меня моему ремеслу! А насчет глоток… Еще неизвестно, кто из нас перерезал их больше! Когда ты, в бытность свою наследником, повел войска в Коатль…
— Мир, родичи, мир! Вспомните, что говорят на Островах: когда ссорятся гребцы, корабль стоит на месте! — Джакарра, вскинув руки, прекратил перебранку, едва заметно подмигнув сидевшему напротив Дженнаку — мол, учись, брат. Следить за порядком во время совета было обязанностью наследника, но пройдет еще не один день, пока его слово запечатает спорщикам рты. Джиллор, превосходный воитель, так и не научился этому тонкому искусству. Впрочем, он всегда предпочитал дипломатии хорошо заточенный клинок.
— Да, не будем тратить время на пустые пререкания перед лицом ахау, — произнес сахем шилукчу, почтительно сложив руки у груди и повернувшись к Джеданне. Затем он приподнялся на коленях и сделал божественный знак, призывая к умиротворению. — Сегодня — День Ясеня, вожди; ясень же — мудрое и спокойное дерево. Лучше и нам сохранить спокойствие и мудрость. Во имя Шестерых!
— Да свершится их воля, — пробормотал Фарасса, словно бы оседая под своей роскошной накидкой. Он поерзал, удобнее устраиваясь на подушке, и заговорил монотонным голосом, как будто читал погребальную молитву: — Есть у меня человек, близкий к тасситскому вождю из западных пределов, один из тех, кто седлает его скакуна и носит за своим сахемом лук и колчан. Полезный парень этот тассит, и стоит недорого — два чейни в месяц… однако сахем ему и того не жалует, так что этому бычьему навозу полюбился звон одиссарского серебра. Недавно пришла от него весть с соколом, что прибыл в их становище гонец от самого Коконаты; затем было велено точить клинки и пребывать в готовности… да, пребывать в готовности… — протянул Фарасса, — но не выступать!
— Пребывать в готовности, но не выступать, — повторил Джиллор, хмуря брови. Казалось, он уже забыл о перебранке с братом; наверняка мысли его витали сейчас на степных просторах, где собирались орды диких всадников, звенело оружие и тянулись к небу сигнальные дымовые столбы. — Похоже, они хотят потянуть ягуара за хвост и убедиться, что тот не спит… прощупать рубеж малыми силами… выяснить, сколько солдат в наших крепостях и много ль среди них стрелков и воинов в панцирях.. — Наком замолчал, потом покосился на Фарассу и резко спросил: — Ну, что еще? Что доносит твой лазутчик из западных пределов ценою в два чейни?
Он ни разу не назвал брата ни родичем, ни светлорожденным, отметил Дженнак; это свидетельствовало о нарочитой небрежности или открытой цеприязни. Подобное случалось весьма нередко, когда Джиллор говорил с Фарассой: разговоры их напоминали беседу сокола с грифом-падальщиком, которым хриплый клекот заменяет слова.
С другой стороны, обращаясь к вождям, Джакарре и Унгир-Брену, Джиллор никогда не забывал прибавить «сахем», «родич» и «аххаль»; а уж отца-сагамора титуловал как положено: чак — великий, и ахау — властелин.
Но Фарасса, казалось, не заметил столь явного пренебрежения и с насмешливой ухмылкой произнес:
— Этот, за пару чейни, больше не донес ничего. Но есть новости от других ублюдков, от тех, брат мой, что пасутся в восточной степи прямо у наших границ. Там собралось тысячи три поедателей грязи…
— Ха! — Одноглазый Кайатта стукнул кулаком по колену. — Я так и знал! Десяток дымных столбов, клянусь светлым оком Арсолана! Ха-ха! А на самом деле их в четыре или в пять раз больше! — Старик откинулся назад в полном восторге от собственной проницательности. Правое око его пылало огнем.
— Ты прав, сахем Кайатта, совершенно прав! — Фарасса низко склонил голову, чтобы никому не была заметна его торжествующая усмешка. Он поведал почти все, о чем донесли лазутчики: Коконата, властитель Мейтассы, в самом деле собирался прощупать одиссарские рубежи небольшими силами, а затем, в случае успеха, двинуть на восток все свое воинство на рогатых скакунах, разметать крепости и спалить деревни поселенцев, очистив правый берег Отца Вод и все долины вдоль притоков великой реки. Но целью его была, несомненно, Дельта, к западу от которой лежал рубеж Коатля и Одиссара. Ахау Мейтассы рвался к морскому побережью, к торговым путям, к Кейтабскому морю, где сходились все дороги Эйпонны и где, в портовых городах и корабельных трюмах, хранилась немалая толика ее богатств. Пожалуй, если б не одиссарские пограничные крепости, Коконата сумел бы этого добиться, ибо тасситы были многочисленным и воинственным кочевым народом; их племенам не приходилось беспокоиться о сборе плодов и злаков, а значит, они могли воевать в любое время теплого сезона, да и в холодные месяцы тоже.
Итак, размышлял Фарасса, поглаживая щеки огромной ладонью, им сказано почти все и сказано вовремя — очень вовремя, чтобы разжечь в сыновьях Дираллы огонь нетерпения. Вопрос заключался лишь в том, что понимать под небольшими силами тасситов; он назвал три тысячи, а самый надежный из его лазутчиков говорил о семи-восьми… Может, этих вонючих пожирателей грязи наберется и больше, кто знает? Ну, на то воля Шестерых! Три, семь или десять… разве сочтешь всадников в бескрайней степи?
Утроба каймана, даже лучший лазутчик способен ошибиться!
Он поглядел на Джиллора и снова ухмыльнулся, прикрывая ладонью рот. Похоже, великий воитель, славный наком, уже попался на крючок! Да будет он проклят богами и демонами!
Но наживку неожиданно заглотил Джакарра. Вытянув длинную руку в сторону Фарассы, он поинтересовался:
— Твои люди что-нибудь говорили о сроках, брат? Когда эти три тысячи подступят к первому из наших укреплений? Может, он уже лежит в развалинах, а среди них гниют трупы?
— Ну, не думаю… — Глава лазутчиков наморщил лоб. — Месяц у нас есть… возможно, и больше… И мы не промедлили, собирая Круг Власти — последнее донесение я получил только вчера.
— Месяц… За такой срок не перебросишь войско к границе… разве что на кораблях… а кораблей у нас мало… — Джакарра взглянул на отца, но тот и бровью не повел. Лицо ахау казалось маской из светлой бронзы под пышным убором из белых перьев; на таких советах он предпочитал слушать, пока не наступало время сказать последнее слово. И слово это было кратким.
Старый Унгир-Брен, сидевший по правую руку от сагамора, казалось, и вовсе задремал, привычно сохраняя позу внимания: ладони лежат на коленях, плечи чуть наклонены вперед, глаза прижмурены. Он в совершенстве владел киншу, языком поз, жестов и телодвижений, так что мог бы участвовать в дискуссии, не раскрывая рта, — но, судя по всему, дела на западном побережье Отца Вод его не слишком интересовали.
Он в совершенстве владел киншу, языком поз, жестов и телодвижений, так что мог бы участвовать в дискуссии, не раскрывая рта, — но, судя по всему, дела на западном побережье Отца Вод его не слишком интересовали. Дженнак, покосившись на неподвижную фигуру старика, припомнил, что собирался поговорить с ним насчет своих ночных видений. Пожалуй, решил он, стоит задержаться после совета; его сны казались Унгир-Брену куда любопытней, чем интриги и свары во всех шести Великих Очагах. Во всяком случае, так утверждал сам старый аххаль.
Джиллор тем временем задумчиво поглаживал бровь.
