— Девочки, говоришь? — переспросил Эдвард.
— Ну да! — лицо Дылды сделалось мечтательным. — У меня никогда не было ста рублей. Но я точно знаю, богатые коски хорошо проводили время. Пятьдесят рублей охране, пятьдесят — девочке…
— Цены ломовые, — расстроился Цитрус. — Ладно бы еще девочке, если она того стоит.
Пятьдесят рублей охране, пятьдесят — девочке…
— Цены ломовые, — расстроился Цитрус. — Ладно бы еще девочке, если она того стоит. Но охране-то за что?
— Тут не свобода, — вздохнул Дылда. — Ну а мне, вообще говоря, больше по душе резиновые женщины. Резиновая девочка говорит только то, что записано в программе, не пытается от тебя ничего добиться. Ей не нужно платить каждый раз, особенно если она твоя собственность. И охране ничего отстегивать не надо. Словом, я хочу купить себе маленькую лапочку, такую, как мне одалживал когда-то Мишка Жаба. Его помещали в карцер на три дня, и он отдал свою любимую мне — на сохранение. Чтобы другие коски ее не порезали — не все любили Мишку и отомстить ему могли самыми жестокими способами. Это были лучшие три дня в моей жизни!
Цитрус поморщился. Такие откровения вызвали у него неприятные чувства.
— А потом он бил ее по лицу за то, что она ему со мной изменяла, — продолжил Дылда. — Хоть я и говорил, что взял ее насильно. Так ведь оно и было? Она, в конце концов, меня ни о чем не просила… Ну и пришлось мне хорошенько врезать Мишке по печени. Чтобы не обижал слабых женщин. Он, кстати, даже не умер — я же вполсилы его приложил. Его перевели в другую камеру — специальную, где инвалиды содержались, а меня, после карцера, тоже перевели. В другую колонию. Так что мы больше никогда и не увиделись с ним. И с его девочкой.
Эдик потряс головой.
— Вы дрались из-за резиновой бабы? — переспросил он. — Потому, что тебе не понравилось, как этот Мишка Жаба, будь он неладен, с ней обращается? Я всё правильно понял?
— Разве ж это драка? — хмыкнул Дылда. — Я просто дал ему в печень один раз. Потому что он был неправ. А он меня бить не посмел. Упал возле стены. И ничего больше не сказал. Только тихо так попросил доктора позвать. Я его спрашиваю: «Ты уверен, что доктора, а не священника?» Пошутил. А он заплакал чегой-то… Ну и мне стало его очень жалко. Я тоже заплакал…
— Понятно… — протянул Эдвард. Он сделал для себя некоторые выводы и решил, что с Дылдой следует себя вести осторожнее — неизвестно, что в тот или иной момент придет этому слабоумному в голову.
В коридоре послышались шаркающие шаги, скрип, какие-то подозрительные стуки. Цитрус изменился в лице. Любая активность на пересыльной станции казалась ему подозрительной. А вдруг его решили повесить на специальной переносной виселице? Чтобы потом представить его гибель как самоубийство. И послали осуществить приговор какого-нибудь хромого палача…
Воображение у Цитруса всегда было очень богатым, он даже вспотел от дурного предчувствия. Бросился к Дылде и запричитал:
— Мой большой друг! Не дай меня в обиду! Это меня вешать идут! Хромые палачи!
— Да ну? — удивился Дылда. — Быть этого не может! Вешать?! Прямо здесь?!
— О, ты не представляешь, кому и сколько я задолжал! Убить меня хотят все! Не дай пропасть, друг! Мочи всех, кто будет входить в камеру.
— Нет уж, — вздохнул Дылда. — Я не могу.
С этими словами он подошел к стене, уперся в нее лбом и положил руки на затылок.
— Ты позволишь, чтобы нас убили просто так? — Цитрус даже всхлипнул.
Из динамика над дверью раздалась команда:
— Лицом к стене, руки на затылок!
— Сделай так, как просят! — обернулся Дылда.
— Вот ведь, — вздохнул Цитрус. — Но зря ты думаешь, что они пощадят тебя, раз ты такой трусливый!
Впрочем, трепыхайся не трепыхайся, что им стоит справиться с Эдвардом Цитрусом, одноруким инвалидом? Пусть всё пройдет быстро…
Он подошел к стене, так же, как Дылда, уперся в нее лбом и положил руки на затылок.
Стало грустно — в который раз за этот день…
— Если бы ты не послушался, они прошли бы мимо, — объявил Дылда. — И пришлось бы ждать еще неделю. А то и больше.
Эдик начал понимать, что за дверью, скорее всего, не палачи. Дылда ждал этих людей. Они приходили сюда не в первый раз. Но кто же они?
Раздался лязг засова, дверь распахнулась, и дребезжащий голосок прокаркал:
— Хорошие ребята, умные ребята! У вас есть денежки?
— Можно повернуться? — поинтересовался Эдвард.
— Поворачивайся, дружок! Ты же не станешь накатывать на доброго дядюшку Эндрю?
Цитрус обернулся. На пороге камеры стоял пожилой негр с огромной тележкой, набитой всякой всячиной. За его спиной маячили два охранника, вооруженные дубинками и парализаторами.
— Что это? — обалдел Эдик.
— Передвижная лавка, — объяснил Дылда. — У дядюшки Эндрю можно купить много хороших вещей. Если есть бабки.
Цитрус встрепенулся, обрадовался, что прямо сейчас вешать его не станут. Хромые палачи растворились в его воображении, как страшный сон растворяется с рассветом. И, поскольку у него не было уверенности в том, что завтра он останется в живых, он решил гульнуть на полную катушку, царственным жестом протянул левую руку к тележке и заявил:
— Мы покупаем всё, старик!
— Молодой, да ранний, — хмыкнул негр. — Хватит ли у тебя денежек на всё? У нас тут цены не такие, как в супермаркете. А я что-то не вижу при тебе чемодана с деньгами… Ладно, что вы хотите?
Дылда бесцеремонно отодвинул Цитруса плечом и заявил:
— Резиновую женщину! Я хочу резиновую женщину! Настоящую! — Он поглядел на Эндрю и объявил: — Белую! И чтобы без дырок!
— Совсем без дырок? — уточнил негр.
— Как это?! Ты это… Нет… Чтобы целая была, я хотел сказать… Не порезанная.
— Сто двадцать рублей, — объявил торговец. Дылда затосковал.
— А за сто? У меня нет ста двадцати! Это же несправедливо! Всегда были по сто… Даже по девяносто, если подержанные…
— Заткнись, — Цитрус почувствовал, что он снова на коне, и можно взять ситуацию в свои руки. — Если ты не будешь мне мешать, я, так и быть, добавлю двадцать рублей.
Дылда зажал рот ладонями, чтобы не сболтнуть лишнего, и отступил в угол камеры, не сводя вожделенного взгляда с тележки.
— Так, так, посмотрим, что у тебя хорошего… Самоохлаждающееся пиво — о, это отличная вещь! Почем же?
— Двадцать рублей за бутылку.
— Двадцать?! — завопил Эдвард. — Да оно стоит пятьдесят копеек в самых дорогущих супермаркетах! Что за гнилая ценовая политика?!
— Не нравится — не бери, — пожал плечами негр. — Я с торчками не торгуюсь!
— Я не торчок!
— А ведешь себя, как торчок, — откликнулся чернокожий. — Иначе не орал бы так…
— Но почему так дорого?
— Знаешь, сколько стоит доставка одной бутылки пива на орбиту? Перевозка ее на эту станцию? А сколько уходит на взятки чиновникам и охране, так называемые таможенные сборы? Я работаю почти себе в убыток!
Эдвард не стал возражать, углубившись в изучение содержимого тележки.
— Так, виски… Этого пойла нам не надо… А вот и водочка. Но ты ведь, наверное, ломишь втридорога?
— Тридцать рублей за бутылку.
— Лучше уж пиво… Слушай, а что еще у тебя есть, кроме выпивки?
— Резиновые женщины! — заорал из своего угла Дылда.
— Лучше уж пиво… Слушай, а что еще у тебя есть, кроме выпивки?
— Резиновые женщины! — заорал из своего угла Дылда.
Цитрус смерил его суровым взглядом, и великан снова зажал рот ладонями.
