Я слышала, как она плачет.
Я ждала, отвернувшись в сторону. Ждала, пока Хендерсон не завернёт осколок обратно: вместе с песней, вместе с лиловым светом. Ждала, пока не услышала, как щёлкнул замок. Мне было грустно и одиноко. Мне давно уже не было так одиноко — со смерти Анджелы. Все уже сказано, все уже сделано.
Все уже сказано, все уже сделано.
Пора уходить.
Я поднялась на ноги. Говорить больше не о чем. Я пошла прочь, но Хендерсон окликнула меня, и я подумала, что сейчас она попросит меня остаться. Я действительно так подумала.
— Ты забыла ботинок.
Я вернулась, подняла с земли носок и ботинок. Но не стала их надевать, а так и пошла, держа их в руке. Чёрный ботинок и серый носок. Земля под босой ногой была очень холодной и жёсткой. Но я это сделала.
Я ушла.
* * *
Я пошла туда, где были люди. К торговым рядам. Я оставила все, почти все: свои вещи, смену одежды. Даже машину. Разбитое зеркало. И хорошее, и плохое — я оставила все. Взяла только сумку, где были деньги, всякая мелочёвка и книга.
Вот эта книга. И фотография.
Играла музыка, люди в толпе улыбались. В какой?то момент я подняла голову, и небо закружилось голубым вихрем и как будто спустилось ближе к земле. Все та же весёлая музыка без мелодии, все те же благостные улыбки на безмятежных лицах. И только одно лицо не улыбалось. Это был пожилой человек. Старик в высокой красной шляпе и красной же мантии. Он как?то вдруг оказался рядом и закричал диким голосом, исполненным опаляющей страсти:
— Покайся! Покайся перед лицом Господа, что пребывает в частотах.
— Что?
— Я говорю, покайся! Господь есть точка притяжения, но неисповедимы пути его; он продвигается по границе совокупного знания и несёт тебе то наказание, то прощение. Все, что сломано, будет починено. А все, что починено, будет сломано…
А потом он ушёл. Старик сердито нахмурился и пошёл дальше — изливать своё откровение на всех и каждого.
— Все, что сломано, будет починено. А все, что починено…
Я пошла сквозь толпу. Людей было много, и ко мне то и дело кто?нибудь прижимался, но теперь это было не страшно. Теперь это было нормально. Мне здесь нравилось, среди этих людей. Меня как будто уносило куда?то. Я уже потерялась, почти потерялась. Те же лица возникали в толпе вновь и вновь, и я уже видела в них частичку себя, отпечаток себя, словно я в них растворялась. Вариации, сдвиги, оттенки кожи, улыбка — все та же улыбка, многократно размноженная, на всех.
— Смотри, — сказала Тапело. — Я купила журнал. Девочка пробилась ко мне сквозь толпу.
— Видишь? Это про шахматы.
— Да. Хорошо.
— И ещё я купила покушать, нам всем. — Она открыла пластиковый пакет. — Сандвичи. Фрукты.
— Хорошо.
— А что у тебя с ботинком?
Я тупо уставилась на ботинок у себя в руке.
— Его надо надеть.
— Ну так надень.
Я наклонилась, чтобы надеть ботинок.
— Я тут видела женщину, — сказала Тапело. — Прямо вылитая ты.
— Где? — Я выпрямилась.
— Её уже нет. А носок ты не хочешь надеть?
Носок лежал на земле, у меня под ногами. Я тупо уставилась на него.
— Марлин? Что с тобой?
— Ничего.
— Хочешь банан? Или яблоко?
Тапело достала из пакета большое зеленое яблоко и дала его мне.
— Тебе, наверное, нужно вернуться к машине, Тапело.
— Не могу. Я ещё жду своей очереди. — Это что у тебя?
— Ты за какой цвет? — спросила Тапело.
— За какой цвет?
— Я — за белый. А ты за какой?
— Я не знаю. Я видела старика в красной шляпе. Кажется, я ему не понравилась.
— Значит, мы за одних и тех же. Осторожнее с рыцарем. Он где?то здесь.
— Хорошо, буду иметь в виду.
И тут к Тапело подошёл маленький мальчик в ярко?красном свитере.
Он прикоснулся к руке Тапело и улыбнулся все той же улыбкой.
— Эй, — сказала Тапело. — Отойди от меня. Мальчик опять улыбнулся.
— En passant.
— Да ладно тебе. Я же только начала.
— Даже веселье когда?нибудь кончится, — сказал мальчик.
Он сказал это мягко и ласково, и было видно, что это привычная для него фраза, а потом улыбка на детском лице стала холодной, недоброй, и толпа сомкнулась вокруг Тапело, и увлекла за собой, и я её потеряла. Теперь движение вокруг стало медленным, вязким, и чем дальше я углублялась в толпу, тем больше это движение замедлялось. Заиграла какая?то песенка: простенькая, незатейливая мелодия. Я напевала её тихонько, только для себя. Какой?то парень перехватил меня по дороге, и мы с ним стали танцевать, а потом эта песня звучала уже повсюду, и меня закружило в танце, и все вокруг тоже кружилось, толпа и синее небо, сливаясь друг с другом, и вокруг, и внутри, пока музыка не умолкла, и мой партнёр вдруг куда?то пропал, растворился в толпе, а я ещё танцевала, какое?то время, одна, а потом я уже не могла танцевать.
Что?то было не так. Когда же меня наконец отпустит? Когда толпа примет меня и полюбит меня? Когда я забуду себя, в безмятежном оцепенении, освобожусь наконец от всех тягостных воспоминаний и настойчивых глупых стремлений спастись, убежать?
Сквозь толпу брела лошадь. Какая?то женщина вела её под уздцы, медленно и осторожно. Гнедая лошадь. Когда?то, наверное, очень красивая, но теперь просто старая. Лошадь прошла совсем близко, буквально рядом со мной. От неё веяло жаром, а шкура лоснилась от пота. От боков валил пар. И ещё от неё странно пахло. Это было больное животное, очень больное. Вся шея у лошади была в зарубцевавшихся шрамах и свежих порезах, ещё сочившихся кровью и какой?то полупрозрачной жидкостью. В ранах копошились мухи.
Я осторожно притронулась к открытой ране.
И почувствовала тепло и силу. Сила животного изливалась из ран вместе с кровью. Я поднесла влажные пальцы к губам — и узнала вкус.
Сладко. Как карамель.
Лошадь медленно повернула голову и посмотрела на меня своим чёрным глазом, похожим на чернильную заводь, и там, в глубине, далеко?далеко, мерцали серебряные звезды, и там было моё отражение, крошечная фигурка в чёрном царстве звериного глаза.
* * *
Глазные мышцы вдруг напряглись, веки сомкнулись, запирая меня внутри. Как будто ночь пришла раньше времени и окутала день темнотой, и там стояло моё отражение, крошечная фигурка в темноте, и мы с ней смотрели друг на друга.
— Сейчас ты не можешь уйти, — сказала она. — Потом, может быть. Но не сейчас.
Моё отражение откусило зеленое яблоко, а потом глаз открылся и выпустил меня наружу. Да, я опять оказалась снаружи, в толпе. Я стояла в толпе и смотрела на лошадь. А когда я посмотрела на женщину, что вела эту лошадь, она очень вежливо попросила меня покинуть игровую зону.
Что случилось?
Я посмотрела на яблоко у себя в руке. От него был откушен кусочек. Большой кусок сочной мякоти. Ноя не помнила его вкуса.
* * *
Я кое?как выбралась из толпы, к изгибу подъездной дороги. Перешла через дорогу — туда, где деревья. На ветках висели громкоговорители. Листья подрагивали, льнули к звукам холодной колыбельной. За деревьями, с той стороны, располагалась ещё одна стоянка. Там машин было меньше. Все хорошие, все дорогие. На траве рядом с одной из машин сидело семейство. У них был пикник. Больше там не было никого.
И ещё там стоял лимузин.
Теперь я увидела, очень ясно. Большой ярко?красный лимузин, в стороне от других машин, в самом дальнем углу стоянки. Меня потянуло туда, к этому красному автомобилю. Я прошла через рощицу, через стоянку, мимо улыбчивого семейства. Даже теперь, когда лимузин просто стоял на месте, он излучал отрицательную энергию, тусклое злое свечение, сгущённый жар.
Даже теперь, когда лимузин просто стоял на месте, он излучал отрицательную энергию, тусклое злое свечение, сгущённый жар. Рядом с ним никого не было. Я подошла ближе, обошла машину по кругу, рассматривая все вмятины и царапины, раны на металлической коже, отметины былых столкновений. Моё отражение было рядом. Марлин была рядом, чёрный призрак в тонированном стекле, но за последние несколько месяцев мы поднаторели в умении не смотреть на свои проходящие тени. По три окна с каждой стороны. Был там кто?то внутри или нет? Может, там кто?то сидел, в машине, и смотрел на меня: какой?нибудь бизнесмен, уже очень больной и упавший духом, или даже поблекшая поп?звезда? Я постучала в окно.
Ответа не было.
