Мне нужно заснуть.
* * *
Ты в своей барокамере, в чёрной воде. Тебя кормят через капельницу, ты уже ничего не увидишь и не услышишь. Тебя оградили от мира звуков и зрительных образов. Теперь твой язык никогда не почувствует вкуса. К тебе не пробьётся ни один запах. Я уже и не помню, когда я в последний раз прикасалась к тебе, к твоей коже. Потому что боюсь передать информационный сигнал, который окажется слишком болезненным. Невыносимым.
Колыбель.
Такой была твоя жизнь в самом конце. Под контролем сложной системы жизнеобеспечения. Такая хрупкая. Состояние стабильное. Жизнь, которую я теперь вижу во сне в образе данных, выведенных на экранах.
Мерцающие огоньки в темноте.
И больше ничего.
В глухой изоляции. Даже от любви, самого болезненного из сигналов.
* * *
Я не знаю. Что?то случилось. Только я мало что помню. Кажется, я просыпалась под утро. Да, наверное. В комнате кто?то был. Было очень темно, свечи уже догорели, и поэтому я не могла ничего разглядеть. Но я знала, что это слуга, который нас встретил сегодня вечером. Эдвард. Он стоял рядом с креслом. Головы леди Ирис не было видно. Должно быть, она сползла в кресле, во сне. Он обернулся и посмотрел на меня, Эдвард.
— Что вы тут делаете? — спросила я.
— Выполняю свои обязанности, — сказал он. И больше я ничего не помню.
* * *
Утром, когда я проснулась, леди Ирис не было в комнате. Слуга тоже куда?то делся. Теперь в доме хозяйничали только кошки. Они уже не скрывались, как прежде. Их было так много, что и не сосчитать. И все разных цветов.
Я обыскала весь дом, но телефона так и не нашла.
Запах талька указал мне дорогу обратно, в коридор на втором этаже. Кресло, окно, постель, где я спала, — все было присыпано пудрой. Меня знобило. Деревянный ящик лежал на полу рядом с креслом. Письма и другие бумаги вывалились наружу.
Два шприца. С «Просветом».
Я решила взять их себе. Когда я наклонилась, я увидела книгу. Под креслом. Томик английской поэзии. Под названием книги были какие?то чёрные точки, в определённом порядке. Шифр. Тайный язык. Я открыла книжку наугад. Прошлась пальцами по одному стихотворению. Всего несколько строк. Жёсткие выступы на плотной бумаге.
Жёсткие выступы на плотной бумаге.
Азбука Брайля.
2
Мы вышли из дома, и оказалось, что Тапело ждёт нас на улице. Она стояла, прислонившись к машине. Такая же чистенькая и аккуратная, как всегда. Шарфик на шее, сумка через плечо. Волосы все так же собраны в узел.
— Как?то вы поздно встаёте, — сказала она. — Нам по пути?
— Нет, — отрезала Хендерсон.
— А вам куда?
— В прямо противоположную сторону.
— Ага, мне тоже туда.
— Что вообще за дела? Откуда она узнала, где мы остановились?
— А я доктор? — сказал Павлин.
— Она была с нами в машине, — сказала я, — вчера, когда мы спрашивали дорогу.
— Слушай, Марлин, — сказала Тапело. — Я не знаю, куда вы едете, мне все равно. Но возьмите меня с собой. Только дотуда.
— Это очень далеко.
— Мне все равно. И если что, я могу сесть за руль.
— Сесть за руль? — переспросила Хендерсон. — А тебе сколько годиков, девочка?
— Я умею водить. Я хорошо вожу, правда. Хендерсон повернулась ко мне. — Марлин, ты можешь как?нибудь от неё избавиться?
— Да чем она нам помешает?
— Что?
— Да пусть едет, — сказала я.
— Только за руль я её не пущу, — сказал Павлин.
— Садись в машину, — рявкнула Хендерсон.
— Уже сел.
Павлин уселся на водительское сиденье.
— Ладно, — сказала Хендерсон. — Вот что мы сейчас сделаем. Как можно скорее уедем из этого мрачного места. Найдём кафе где?нибудь у дороги и нормально позавтракаем. Настоящей едой. А потом мы поедем дальше, а девчонка останется там, в кафе. Без разговоров. Да? Марлин?
— Да, хорошо.
— Сама поражаюсь, какая я сегодня добрая. Так начинается день.
* * *
На запад, к лондонской окружной. Солнца почти не видно, оно бледное?бледное, почти такого же цвета, как небо. По?моему, где?то мы повернули не туда. Проехали мимо маленькой деревеньки, которая ещё строилась. Стены домов были выкрашены в яркие основные цвета. Там не было ни заборов, ни нормальных садов: только зелень травы и прямые гравийные дорожки. Мы проехали через деревню под объективами камер слежения. Только в демонстрационном доме наблюдались какие?то признаки жизни: молодые родители, двое детишек. Когда мы проезжали мимо, они нам помахали, как старым знакомым.
— И чего они лыбятся, интересно? — спросила Хендерсон.
— Им все обеспечат по полной программе, по последнему слову техники, — сказал Павлин. — Электронный «Просвет», все дела.
— Ты так думаешь?
— Да. Ты глянь, какие у них тут камеры, и спутниковые антенны на каждом доме.
— Ну да. У них все по полной программе, а мы опять в полной жопе.
— Кстати, а где мы?
— А хрен его знает. — Хендерсон пролистала атлас автомобильных дорог. — На картах этого места нет. — Мы что, заблудились? — спросила Тапело.
— Не знаю.
— Не знаешь?
— Там, где я был, — сказал Павлин, — вообще нету карт. Зато есть дыры в земле.
— И где ты был?
Мимо, по встречной полосе, проехала маленькая оранжевая машина.
— А, понятно, — сказала Тапело. — Ты был на войне?
— Ну, недолго.
— Ух ты. Так вот откуда у тебя пистолет.
Так вот откуда у тебя пистолет.
— Не твоего ума дело.
— И ты убивал людей? Много убил?
— Много, бля. Даже слишком. А теперь помолчи.
— Хорошо.
— А то у меня мозги сводит, — сказала Хендерсон.
— Почему? — спросила Тапело. — Ты разве не приняла «Просвет» утром?
— М?да, хамоватая девочка. Знаю я вашу породу. Целый день жрут колёса и думают, будто им все нипочём.
— Я не такая.
— Опасная практика. Ты когда?нибудь видела человека в чёрном трансе?
— Я принимаю сколько положено.
— А, ну пусть тебе будет хорошо. Тебе хорошо?
— Я хочу есть. Кажется, мы собирались найти кафе.
— Все вопросы — к штурману, — сказал Павлин.
— Бля. Ты там рулишь, вот и рули по дороге. — Она швырнула атлас через плечо. Он упал на сиденье рядом со мной.
— Может быть, мы никогда уже не позавтракаем, — сказала Тапело. — И не пообедаем, и вообще. Может, мы так и застрянем в этой машине и будем ездить кругами по тем же дорогам, пока не умрём. Без еды и воды. А когда мы умрём в этой машине, она все равно будет ехать. Ну да. Она все равно будет ехать, сама по себе. Наш гроб на колёсах. В буквальном смысле.
Хендерсон обернулась к нам. Посмотрела на Тапело, покачала головой и отвернулась.
— Бензин раньше закончится, — сказал Павлин. Какое?то время мы ехали молча, а потом Тапело достала из сумки какую?то чёрную коробочку. Там с одного боку была маленькая застёжка. Тапело её расстегнула, и коробка раскрылась, как книга. Это были дорожные шахматы: небольшая доска и фигуры.
— Хочешь, сыграем? — спросила Тапело.
— А толку?
Девочка лишь улыбнулась.
Во время нашего путешествия мы не раз видели, как люди играют в шахматы. Как ни странно, в последнее время шахматы сделались популярными, и особенно среди молодёжи. Никто не знает, почему на какие?то вещи шум влияет заметно сильнее, точно так же, как он влияет и на людей: на кого?то больше, на кого?то меньше. Но шахматы чуть ли не в первую очередь утратили всякое ощущение упорядоченности. Часы, зеркала, шахматы…
— А ты можешь играть? Но как?
Девочка пожала плечами, расставила на доске крошечные фигурки и принялась передвигать их, играя сама с собой: и за чёрных, и за белых. Я так и не поняла, по каким правилам она играет, но какое?то время я все?таки понаблюдала за ней, а потом отвернулась и стала смотреть в окно.
