Эти дети, с их застывшими лицами, с их распахнутыми глазами, озарёнными жутковатым сиянием. Разноцветные искры в разомкнутых схемах. Я присмотрелась, куда они целятся. Не во вражеские фигурки, а чуть?чуть в сторону, или чуть выше, или чуть ниже. Они целились мимо. Причём нарочно. Следы от скрещённых лазерных лучей были похожи на взвесь золотой пыли в воздухе. Вспышки пламени перед глазами. Тихие взрывы, крики — голоса, отделённые от тел. Мальчики убивали друг друга, одного за другим.
— Они его крякнули, Марлин. Взломали код. Понимаешь?
— Код?
— Шум. Они нашли способ, как с ним справляться. Нет, не справляться. Просто чтобы он не мешал. Блин, я не знаю. Какая?то новая техника. Смотри, Марлин. Смотри.
— Да.
Я посмотрела на Тапело. Она улыбалась. Я никогда ещё не видела её такой счастливой. Она кивнула на автомат, мол, смотри. Один из мальчишек добил последнюю копию своего соперника, просто разнёс её на куски, и на экране теперь замигала надпись с поздравлениями победителю, повреждённый сигнал, но мальчик уже не мог остановиться. Он продолжал играть. Он палил из своего лазерного пистолета по тем немногим фигуркам в светящейся полусфере, которые ещё оставались в живых. Палил по своим. Бил болезнью по болезни. Он убивал искажённые подобия себя самого, и я вдруг подумала: вот бы мне тоже так научиться.
Мальчик убивал себя, одного за другим — и смеялся.
* * *
Это были последние более?менее тёплые дни. Скоро наступит зима. Утром было прохладно, я бы даже сказала, что холодно, но в парке аттракционов на пирсе уже собирался народ. Американские горки уже включили. Первые посетители расселись по деревянным вагончикам, и поезд помчался по изогнутым рельсам. Одна петля американских горок нависала прямо над морем, и когда поезд скатился до самого низа и вновь пошёл вверх, до меня донеслись крики людей, сидевших в вагончиках. Перед кассой уже выстроилась очередь. Я смотрела на этих людей и не понимала. Неужели они не боятся такой перегрузки для органов чувств?
Мне было плохо. Как это бывает с похмелья, когда мир вокруг кажется слишком реальным, просто убойным. А ты вся — как один оголённый нерв. Крики чаек вонзались мне в уши. Свет резал глаза. Кожа взмокла, вбирая в себя запахи дизельного топлива, соли, кипящего жира от палаток с хотдогами. Даже доски на пирсе, по которым я шла… я как будто их чувствовала. Шершавое дерево под ногами. И все же, если не заострять внимания на этих деталях, все вокруг становилось каким?то до странности хрупким и ломким. У меня было чувство, как будто я оказалась внутри театральной декорации и сейчас я пройду её насквозь и упаду за край…
Прямо в море. Я вновь и вновь мысленно возвращалась к тому кошмару из прошлой ночи, к мёртвому телу в соседнем номере. Сейчас, когда я рассказала об этом Павлину, весь эпизод приобрёл странный налёт нереальности. Как будто это был сон. А может быть, это и вправду был сон? Я уже и сама сомневалась.
Мне хотелось воспользоваться этим временным просветлением. Пока инъекция ещё действует. Найти свою цель. Если бы у меня получилось…
Я увидела Павлина и Хендерсон. Они стояли вроде бы рядом, но каждый — сам по себе. В паре шагов друг от друга. Хендерсон смотрела на море, Павлин — в прямо противоположную сторону. Между ними, на досках, стоял чемоданчик. Павлин смотрел в мою сторону. Он просто не мог меня не заметить. Но он никак не дал понять, что видит меня. Они оба смотрели в пространство, каждый занятый своими мыслями. Я и не стала к ним подходить. Пусть разбираются сами.
Я пошла к парку аттракционов. Сквозь щели между досками было видно, как волны накатывают на железные стойки пирса прямо у меня под ногами.
Сквозь щели между досками было видно, как волны накатывают на железные стойки пирса прямо у меня под ногами.
Все аттракционы работали, и только один был закрыт. Комната смеха, где зеркала. На двери висело стандартное предупреждение от министерства здравоохранения, а под ним — табличка: «Закрыто на ремонт». Я представила себе человека, ремонтного мастера по зеркалам, этого таинственного персонажа, что ездит по всей стране со своим чемоданчиком с инструментами, с кисточками и краской, с книжкой, в которой очень подробно описаны все технические приёмы, со своими магическими заклинаниями, химическими растворами, защитной маской и перчатками. С маленькой баночкой, где на этикетке написано: Серебрение: соблюдайте меры предосторожности. Неужели такой человек существует? Неужели это возможно — починить зеркала?
А потом я подумала о Кингсли. Потому что именно этим он и занимался: чинил зеркала. Творил своё волшебство. А я сама? Кто тогда я? Я с готовностью приняла эту роль — его теневой помощницы, искательницы колдовских амулетов, агента по сбору коллекционных вещей. Может, я тоже всего лишь вещь из его коллекции?
И это все, чего я стою? Теперь?
Кто?то легонько потянул меня за рукав. Какая?то девочка. Совсем маленькая девочка с крошечной собачкой на поводке. Она улыбнулась и указала глазами на закрытую дверь в Комнату смеха.
— Там все такие смешные, — сказала она. — С выпученными глазами!
И она убежала прочь и затерялась в толпе на пирсе.
* * *
— И сколько это займёт, как ты думаешь?
— Что?
— Я думала, что здесь будет песок, Марлин. Золотистый песок. И теперь мне интересно, сколько должно пройти времени, чтобы вся эта галька перемололась в песок?
Мы с Тапело стояли на набережной, наверху. Опираясь на балюстраду, смотрели на пляж. Хендерсон, у самого края воды, делала свою гимнастику тай?чи. Павлин куда?то ушёл. На горизонте серела полоска тумана.
— А что? Песок получается из перемолотой гальки?
— Да. Сколько лет нужно морю, чтобы перемолоть эти камни в песок?
— Ну, я не знаю. Наверное, несколько тысяч. Тапело повернулась ко мне.
— Миллионов. Я думаю, что миллионов. Как бы там ни было. Очень много. И долго.
Я ещё понаблюдала за Хендерсон, а потом посмотрела на пирс. До вечера было ещё далеко, а пирс уже весь искрился огнями, пляшущими пятнами света. Глазам было больно на это смотреть. Я уставилась на туманящийся горизонт. Серая пелена. Место, где ничего никогда не происходит — где не за что зацепиться взгляду. Убаюкивающая неподвижность. Покой. Я уже и забыла, что такое покой. В последнее время я постоянно куда?то еду, или пытаюсь бороться, или уступаю, бегу, прячусь, тревожусь или просто пытаюсь держаться, худо?бедно пытаюсь держаться. И иногда…
— Ты думаешь, это правильно и хорошо? — вдруг сказала Тапело. — То, что вы делаете? Ну, с этими зеркалами. Вы их крадёте, воруете.
— Что?
— Как ты думаешь, это правильно?
— Я не знаю.
— Не знаешь?
— Кингсли…
— А, Кингсли.
— Он собирает осколки. Возвращает себе то, что всегда ему принадлежало. То есть он так говорит. Чтобы починить зеркало.
— И ты ему веришь?
— Не знаю.
— В этом?то вся и беда, понимаешь? Теперь никто ничего не знает. Мы видим только фрагменты, а общей картины никто не видит. Мы все что?то делаем, куда?то мчимся, бросаем машины. Мы пытаемся убежать. Выжатые, надломленные, проебавшие все, что можно. Мы пытаемся что?то придумать, чтобы не рассыпаться на кусочки: закрепить себя клеем, связать верёвками, замотать скотчем.
Воруем без зазрения совести.
— Ещё что?нибудь?
