Люди, приближавшиеся к городу, не были вооружены. И пока ещё не стали толпой. Но до вступления в силу законов поведения толпы оставалось уже совсем немного — а законы эти, как и пресловутый русский бунт, бессмысленны и жестоки. Правда, в колоннах, что двигались с южных направлений, оказалось и несколько небольших воинских подразделений — однако о наличии у них хотя бы боевых патронов достоверно ничего не было известно. Скорее всего, патронов и гранат, не говоря уже о более серьёзных средствах, у военных не оказалось.
В Москве же двенадцать с лишним миллионов её законных и незаконных обитателей поначалу ничего не знали. Хотя какая-то информация по частным каналам стала поступать к населению даже раньше, чем на самый верх, — потому что верх твёрдо знал, когда и что должно начаться. Региональные власти вовсе не случайно не стали предупреждать центр о перемене в сроках. А когда это стало фактом, власть отреагировала не сразу: слишком невероятным всё это показалось. И лишь когда пошли донесения о движении колонн и о том, какой стала их цель сейчас, начали приниматься меры.
В результате к окраинам города, помимо тех сил ОМОНа, каких в Москве всегда содержалось достаточно, а также и просто милицейских сил, начали выдвигаться и — целыми коллективами — рабочие и мелкое чиновничество, отправленное просто в приказном порядке. Они-то и явились той волной, что распространилась из центра к границам города как отклик на внешнюю волну, чьи передовые языки оказались уже недалеко от Кольцевой дороги.
Они-то и явились той волной, что распространилась из центра к границам города как отклик на внешнюю волну, чьи передовые языки оказались уже недалеко от Кольцевой дороги.
Концентрация и тех и других шла в основном на главных транспортных магистралях и поблизости от них. Конечно, все понимали, что ни наглухо закрыть город изнутри, ни столь же герметически закупорить его снаружи просто невозможно: для этого понадобились бы совсем иные силы. Так что для отдельных людей или маленьких групп всегда существовала возможность и войти, и выйти. Федеральные власти вовсе не чувствовали себя в мышеловке: возможность покинуть город для них всегда существовала, хотя бы по воздуху, потому что наступавшие — назовём их так — авиации, естественно, не имели. Да никто и не стал бы преследовать убегавших. Однако власть и не собиралась бежать; она намерена была сделать всё, чтобы победить.
Во всяком случае, такие настроения были сильны наверху до тех пор, пока представлялось, что происшедшее — лишь результат предательской деятельности нескольких региональных царьков, стремящихся обрести самостоятельность, развалив Федерацию, — подобно тому, как за два с небольшим десятилетия до этого три царька разрушили Империю.
Хотя в действительности в этой партии фигуры передвигались по доске вовсе не сами по себе.
2
Когда твоя дивизия на марше, да и марш этот какой-то немного ненормальный: вроде бы официальный, по приказу, но всё же скорее секретный, — у комдива, да и у всего штаба, свободного времени не бывает. И всё же полковник Курилов старался хоть несколько минут найти, чтобы провести их с гостем — как он продолжал называть Котовского вместе с его сопровождающими. Не за рюмкой и даже не за шахматами, но в разговорах. После которых Курилов не раз озабоченно почёсывал затылок и себе под нос ворчал нечто неприличное.
Вот и на этот раз, уже на подходе к узловой станции, полковник нашёл время, чтобы обменяться с гостем хоть несколькими словами, а вернее — мыслями, которые чем дальше, тем реже оставляли его в покое, какой необходим для решения серьёзных служебных задач.
— Не знаю, понять ли вам, штатскому, но всё же… Вам ведь в армии служить не пришлось?
Такой вывод сам собой напрашивался при первом же взгляде на Котовского.
Ответ, однако, оказался неожиданным:
— Отчего же: служил срочную. В стрелковой. В запас уволен сержантом, командиром расчёта. Потом, правда, в запасе присваивали звания. Был старшим лейтенантом. Политсостав. Теперь наверняка разжалован в рядовые.
— Вот как! — Курилов сразу испытал ощущение некоей близости, знакомое людям, вдоволь похлебавшим из солдатского котелка. — Ну, и, наверное, воспоминания остались не самые лучшие?
— Всякие, — ответил Котовский медленно. — Свои теперь уже перемешались с отцовскими — а у него они были ну не то чтобы совсем светлыми, но, я бы сказал, родственными: он всегда и на гражданке чувствовал свою связь с армией, и мне это в какой-то мере передалось. Как бы о прежней семье: знаете, в семье всегда бывает не одно только хорошее, но она остаётся своей, согласны?
— Тогда, если можно, скажите: как она смотрится со стороны?
Ответ последовал сразу:
— Думаю, так же, как видят её люди военные, служащие, а не отбывающие номер. Так же, как смотрится сегодня и само государство. Плохо.
— А вы не задумывались — почему? Должны же быть причины?
Котовский вздохнул — невольно, но не очень выразительно — чтобы не обидеть человека, похоже, неглупого и порядочного.
Ну да, у военных, несущих службу в строю, а не в штабном уюте, своих забот всегда хватает, им не до общей политики, особенно когда войска, как вот сейчас, на марше.
— Причины — вокруг нас, видны простым глазом, — ответил он. — Можно назвать их, все вместе, такими словами: кризис государственного управления. Предсказано это было уже несколько лет тому назад, но на более позднее время — не учли, видимо, что развитие социума продолжает ускоряться. Власти, надо полагать, об этом если и думали, то в последнюю очередь, потому что заняты были весьма конкретными проблемами собственного сохранения и обеспечения своего будущего, а не будущего России, не будущего её народа. В результате — практически вся власть, фактически, а не теоретически, всё более уходила к глобальным, транснациональным компаниям, хотя внешне это и не бросалось в глаза. Это вполне устраивает власти — поскольку находящиеся в ней люди сами более всего заинтересованы в том, чтобы оказаться в элите этих самых компаний, как бы они там ни назывались. В то же время регионы, особенно крупные, развитые, богатые, ощущая увеличение степеней своей свободы, подбирали под себя всё больше фактической власти на своих территориях, а регионы победнее — всё более задумывались о своей судьбе, поскольку при существующем порядке выживание становилось для них всё более сложным, а пример хотя бы некоторых из бывших советских республик придавал мыслям определённое направление. Результаты частично отразились, я думаю, и на вас — при каждом призыве. Хотя именно вы, кажется, нашли выход из этого положения — но вы ведь оказались в исключительных условиях, а если говорить об армии в целом — ну, вы лучше меня знаете: можно ли за год сделать из человека всерьёз, по-настоящему обученного солдата. — Курилов тут помотал головой, совершенно отрицая такую возможность. — А если нельзя — то это не армия, хотя её именно так продолжают называть. Это — нечто вроде народного ополчения плюс те недостатки, которые ополчению никогда не были свойственны…
Курилов проговорил, хмурясь:
— Так, может, именно такой армия и должна сейчас быть — на этом этапе? И мы, такие, как я, зря пыжимся?
