Если разобраться — никто. Почему? По старой хохме: можно поставить не на ту лошадь, но только идиоты ставят на осла. Ладков на нынешней, промежуточной должности успел показать свою слабость. И для серьёзных политических сил его просто не существует.
Тогда что же?
Можно опираться на большие деньги. У Третьего их сейчас, конечно, немало. Для жизни. Но не для большой политики. Тут можно рассчитывать только на людей большого бизнеса. На тех, которые его, Третьего, так любят, уж так любят — что не дождутся, когда он наконец свалится. Потому что, приводя их к покорности, он перегнул палку. Отказало чувство меры. Показал себя сатрапчиком. Таких очень любят — только задним числом, Поэтому, кстати, сейчас все они за пределами страны — всё в рамках приличий: пора отпусков. А это значит, что они ждут событий именно сейчас, а не в неопределённом будущем.
Третьему остаётся ставить лишь на одно.
Третьему остаётся ставить лишь на одно. На то, что кажется ему силой: на народ. Тот самый, которого на деле и нет.
Что такое сегодня народ? — продолжал раздумывать Лаптев, машинально потирая ладонью уже уставший лоб. — Сто тридцать миллионов человек, официально составляющих сегодня население страны? Разбитых на большие и малые кланы по национальному признаку, на богатых и сверхбогатых — и бедных и просто нищих. Ворующих и за это наказуемых — и грабящих и за это превозносимых. Убиваемых пойлом и дурью. Сверху донизу снедаемых завистью и коррозией коррупции. Не верящих более ни власти, ни вообще политикам, ни газетам, радио и телевидению, ни выборам, ни суду и силам порядка, ни даже церкви. Всё глубже усваивающих старый принцип зоны: умри ты сегодня, а я завтра. И медленно, но верно продолжающим вымирать по совокупности причин. А поэтому столь же неуклонно вытесняемых притоком из-за границ — и потому ещё более озлобленным на всё и вся. Может ли кто угодно рассчитывать на них, как на силу?
«Может», — решил Лаптев. Если человек путает виртуальное с реальным. Может.
Вероятно, именно так дело и обстоит. Виртуальную силу, абстрактную цифру, сто тридцать миллионов Третий принял за реальность, на которую может опереться.
Это глупость. Но — опасная. Очень. Для всех.
Поэтому сейчас надо сделать вот что: разубедить его в этой мысли. Доказать, что это — не более чем иллюзия.
Но если он действительно в это верит, то словами его не вразумить. Это могут сделать только факты. Такие, перед которыми его следует поставить.
Значит, вот в чём смысл предстоящей борьбы с ним: показать факты, которые он не сможет опровергнуть.
«При условии, конечно, — тут же дополнил Лаптев сам себя, — что за тобой, в отличие от Третьего, будут стоять реальные силы».
Одна из них, во всяком случае, уже обозначена сейчас: это Москва.
Численно — это всего лишь десятая часть населения страны. Но контролирующая не менее восьмидесяти процентов экономической и девяносто девять — политической жизни страны.
Страна сейчас на краю обрыва. Углеводороды скользят вниз, и, чего доброго, нефть снова остановится где-то на десяти-двенадцати баксах за баррель. И менее, чем сотню, будет стоить тысяча кубометров газа. А ничего серьёзного, реальной альтернативы этим доходам в государстве так и не создано. Отдельные очажки есть, но на них можно будет опереться лишь через годы. И то без гарантии. Потому что эти годы и для ведущих экономик не пройдут зря, они уйдут в отрыв ещё дальше.
Достигать важнейших целей путём сверхконцентрации усилий, как в своё время было с атомной и ядерной техникой, с выходом в космос, страна разучилась, да и правовой основы для этого более не существует.
А получать такой же результат другими способами — не научилась. Потому что все другие способы основаны на умении работать с людьми, теми, кто обладает возможностями поставить нужное дело на ноги — и вперёд, вперёд. Мы, власть, всё ещё умеем работать с людьми только путём угроз и репрессий. Но если раньше в пресловутых «шарашках» посаженные в тюрьму люди занимались именно нужным делом, то у нас они в зонах шьют рукавицы, или в этом роде. Иных путей мы до сих пор не видим. И у нас может родиться десяток Биллов Гейтсов — но они смогут реализоваться, только слиняв за кордон.
Почему так? Потому, наверное, что качать из земли нефть или газ — дело в принципе простое и долго было сверхдоходным. Тут разобраться в основах можно и без нужного образования и опыта — на то есть специалисты, всё давно придумано и реализовано.
А чтобы разобраться в технологиях и идеях, только ещё предлагаемых, нужно иметь в голове ещё что-то, кроме жадности, злопамятности и способности к интригам. Вот почему все, тяготеющие к нему, ничего подобного в стране не сделают.
Третий отлично знает, что открывать Америки в промышленности и экономике — отнюдь не его талант. По природе он — купец. Пока мир платил за энергию, можно было обходиться и без таких способностей. А нынче уже нельзя — если действительно хочешь поднять страну. Но оставить пост человеку, который на такие дела способен, — оно ему нужно?
Третьему сейчас нравится тот положительный образ, который лейб-историографы успели уже создать для будущего. Но если настоящие успехи начнутся при возможном Четвертом — имя Третьего станет связываться главным образом с трудностями и провалами. С порой откатов во внешней политике государства. То есть сделанные раньше глупости сейчас со всех сторон возвратятся — и нанесут удар за ударом. Поскольку в международные шахматы доверено было играть людям, неспособным увидеть на доске даже двухходовую комбинацию. С ним самим во главе.
Нет, он не будет драться до конца: настолько у него хватит даже не ума, но инстинкта самосохранения.
«Господи, — подумал Лаптев. — Какая куча дел впереди! Но сейчас не время для отдыха. Терпи! Главное — не теряй уверенности: любой ценой ты придёшь в Кремль хозяином, ты станешь делать всё для того, чтобы работать с людьми так, как нужно для поднятия страны. У тебя это получится. Обязательно!»
3
Закат задыхался, задушенный облаками — тяжкими, как перегруженные корабли, медленно тонущими, безнадёжными. Словно тяжёлая, мокрая тряпка, они стёрли свет с небосвода, и теперь лишь хилые струйки его ещё пробивались на горизонте.
Но их слишком мало оставалось, чтобы сделать ясно различимым и обширное кочковатое пространство впереди, покрытое жёсткой, как проволока, стернёй, и — восточнее — посёлок вдалеке, где в окошках приземистых домиков уже затеплились огоньки. А прямо впереди — круглые баки бензохранилищ, светло отблескивавшие и казавшиеся привнесенными сюда, в угрюмую природу, из другой цивилизации. Из мира других понятий и ценностей.
Темнота быстро съедала всё сущее. Однако прибор ночного видения позволил полковнику Курилову убедиться в том, что первый батальон тридцать четвёртого, которому добираться было дольше всех прочих, уже вышел на исходный рубеж.
Ракеты! — проговорил он негромко, даже не обернувшись: знал, что команда будет услышана и немедля выполнена.
Ракеты взвились. Войска пошли. Полковник представил себе, как хрустит сейчас стерня под тяжёлыми бутсами солдат, как вполголоса командуют офицеры, и сержанты дублируют услышанное: каждое подразделение должно получать команду от своего командира, а не через голову. Других звуков и не должно было быть.
