— Апостолы были здесь. Вне сомнения. Но их перепрятали.
— Кто? — торопливо спросила Дуня.
Я пожал плечами.
— Мы теперь не найдем их? — срывающимся голосом спросила Рита. — Они пропали?
— Не думаю, — медленно ответил я. — Двенадцать фигур из серебра и золота… Они, конечно же, полые, но все равно… Если верить письму графа, каждую статую с трудом тащили двое дюжих слуг. Такой груз трудно вынести из монастыря незамеченным. Если привлекать грузчиков со стороны, то появятся нежелательные свидетели. Которые вряд ли будут молчать…
— Кто из мужчин есть в монастыре? — повернулся я к Дуне.
— Отец Константин, сторож дед Леша. Ну… — она помедлила. — До вчерашнего дня еще этот дьяк…
— Искать нужно здесь. В подвале. Сомнительно, что они таскали статуи наверх, в кельи. Там эти монашки…
Мы спустились вниз и по уже знакомому коридору вернулись в сводчатый зал. Я растерянно окинул взглядом многочисленные проходы.
— Мы тут заблудимся.
— А вот и нет, — задорно тряхнула головой Дуня. — Я тут каждый уголок знаю. Играла маленькой, — пояснила она в ответ на наши недоуменные взгляды. — Мне так нравилось. Здесь всюду лежала старая мебель, связки старых книг… Легко было прятаться от деда, — сказала она и смутилась.
За час мы обшарили все коридоры и закоулки подземелья. Статуй нигде не было. В одном из тупиков я обнажил железную лестницу с перилами — явно творение поздних лет, и мы втроем поднялись по ней. Вверху оказалась запертая дверь, но, перебрав ключи на связке, я легко открыл ее.
Комната за дверью была небольшой: даже при большом желании втиснуть сюда двенадцать статуй не удалось бы никому. Окон в комнате не оказалось — только маленький квадратный проем, пробитый в толстой кирпичной стене.
— Здесь раньше кинобудка была, — пояснила Дуня. — Кино учебное показывали: как уколы делать, бинтовать, гипс накладывать. Я здесь часто бывала: киномеханик, дядя Гриша, меня всегда пускал, — похвасталась она. — Так было интересно! Если бы училище не закрыли, я б точно в медсестры пошла!
Я невольно вспомнил, как Дуня, высунув от старания язычок, бинтовала царапину на моей руке. Медсестра в ней явно пропала.
— Что это? — вдруг спросила Рита.
Я подошел к квадратному окошку. Это был не киноаппарат. Видеокамера: громоздкий, устаревший «панасоник», снимающий сразу на кассету формата «вэхаэс». Я взял видеокамеру и в свете двух фонариков внимательно рассмотрел. Камера оказалась в рабочем состоянии: включилась, стоило мне нажать кнопку, мотор зажужжал, открывая кассетный блок. Но кассеты в нем не оказалось. Кто-то забрал ее с собой.
Рита оглянулась и подошла к стоявшему в углу несгораемому шкафу. Старому и ободранному — в прошлом в нем наверняка хранились учебные фильмы. Ключ торчал в замке, и она открыла дверцу. Несколько кассет в футлярах разноцветной стопкой лежали на верхней полке.
Несколько кассет в футлярах разноцветной стопкой лежали на верхней полке. Некоторые были затянуты в пленку — неиспользованные. Рита взяла верхнюю кассету и вытащила ее из футляра. Через прозрачное окошко виднелась не до конца намотанная приемная бобина — на эту кассету снимали. Рита молча сунула ее в сумочку и, поймав мой взгляд, приложила палец к губам.
Мы снова спустились в сводчатый зал, и здесь я впервые обратил внимание на ступеньки у дальней стены и дверной проем над ними.
— Это выход во двор, — подсказала Дуня, но ради очистки совести я решил проверить и его. Оставив девушек у знакомой лестницы (они явно устали от путешествия по подземелью, да и знаменитая «барыня» давала себя знать), я один поднялся по ступенькам и, позвенев ключами, открыл дверь.
Это, действительно, был выход во двор, и, осмотревшись в лунном свете (фонарик включать было нельзя — могли заметить из внутренних окон), я увидел слева темный проем того самого сквозного прохода, о котором говорила Рита. Все стало ясно. Именно через этот проход вносили слуги графа Чишкевича тяжелые рогожные кули, через дверь, у которой я сейчас стоял, они вносили их в подземелье, а уже там поднимали по каменной винтовой лестнице…
Негромкое рычание послышалось сбоку. Я глянул туда. Большая черная собака с подпалинами по бокам в упор смотрела на меня, скаля зубы.
— Тихо, песик, свои!
В ответ она беззвучно метнулась ко мне. И тут же, словно натолкнувшись на невидимую преграду, упала, взвизгнув.
— Я же сказал: свои! — сердито сказал я, запирая за собой дверь. Глухой удар лап в нее был мне ответом. Собака была какая-то странная.
…Мы поднялись по лестнице и прежним путем вернулись в притвор храма. Я пропустил девушек в дверь и собирался уже последовать за ними, как позади раздался шорох.
— Закурить есть?
Я обернулся. Свет фонарика выхватил из темноты морщинистое лицо, заросшее седой щетиной. Дед Леша сидел на скамье, подслеповато глядя в мою сторону.
Сунув фонарик под мышку, я зашарил по карманам. После того, как мои пижонские сигариллы закончились, я перешел на сигареты.
— Спасибо, сынок, — хрипло сказал он, затянувшись и выпустив дым. — А то лежишь тут один, уши без курева пухнут. К девочкам ходил? — спросил он, хитровато прищурившись.
— Так точно! — отрапортовал я. Девочек здешних я сегодня действительно видел.
— Ты смотри осторожно, хозяйка этого не любит, — наставительно произнес он и встал. — Иди, я сам закрою…
Уже садясь в машину, я понял, почему собака во дворе монастыря показалась мне странной. Она не лаяла…
4.
Голова у крапового берета оказалась такой же крепкой, как и его кулаки: для человека, сердечно обнимавшего меня вчера вечером, он выглядел в этот утренний час удивительно свежо. Не в пример мне. Правда, Виталик не ползал за полночь по подвалам монастыря…
Усадив нас с Ритой на видавшие виды казенные стулья, он грустно сказал:
— С женщиной, пострадавшей вчера во время службы, — ничего страшного. Разбита голова, плюс легкое сотрясение мозга. По предварительной квалификации — менее тяжкие телесные повреждения. Такие дела по новому кодексу возбуждаются только по инициативе потерпевшего.
— И что у нас с инициативой? — спросила Рита, хотя все было ясно и так.
— Она уже заявила, что не будет ни на кого жаловаться, — сообщил Виталик, вздохнув.
— С одной стороны понятно: сама на священника набросилась. А с другой: священник был у нее вечером (его, естественно, пустили), и о чем они разговаривали, никому не ведомо. Можно только догадываться…
В крохотном кабинете, большую часть которого занимали толстые папки с бумагами и какие-то картонные коробки, повисла тишина.
— А что у вас? — спросил Виталик, и я насторожился. Не хватало, чтобы следователь прокуратуры был в курсе наших поисков! Я — сотрудник государственного архива в официальной командировке. Незаконное вторжение в чужое помещение… Другое дело, если бы мы что-то нашли…
— У нас тоже ничего, — ответила за нас обоих Рита.
Неужели она с Виталиком договорилась? Пока меня обрабатывал этот круглолицый Ровда, времени у них было предостаточно… Или между ними что-то есть, и тот танец в ресторане не был простой демонстрацией способностей жениха невесте?..
— Расскажи нам, пожалуйста, об этом отце Константине, — попросил я. Ситуация мне не нравилась. — Что тут у вас вообще происходит?
