— Не замуровали же ее здесь!
— Что?
Он схватил меня за руку, больно сжал. И вдруг, отшвырнув в сторону сигарету, выбежал в коридор. Я, мгновенно сообразив, ринулся следом.
В сводчатом зале мы остановились, полосуя лучами фонарей кирпичные стены. И я вдруг понял, что мне показалось здесь странным. Той ночью, два дня назад, ниши были на обеих стенах. Симметричные…
— Сюда!
Я подбежал к левой стене.
И я вдруг понял, что мне показалось здесь странным. Той ночью, два дня назад, ниши были на обеих стенах. Симметричные…
— Сюда!
Я подбежал к левой стене.
— Здесь!
Кузьма провел пальцами по шву между кирпичами.
— Свежая…
Несколькими резкими ударами гвоздодера он выбил внутрь ниши верхний кирпич, затем крюком инструмента стал сбрасывать остальные на пол подвала перед собой. Как только отверстие стало шире, я стал помогать. Шершавые кирпичи больно обдирали руки, но сейчас было не до того. Откуда-то из темноты возник пан Веслав и стал тоже выламывать кирпичи… В подвале стоял грохот, пыль плясала в воздухе, оседая на наших потных лицах, а мы все бросали и бросали кирпичи на пол…
В нише стояли мешки. Высокие, узкие, пошитые из почерневшей от времени толстой кожи. Мы с Кузьмой выволокли на свет ближайший, Кузьма дрожащими руками распахнул горловину.
— Что это?
Я осторожно взял из его ладони гладкий желтый кружок. Подсветил фонариком.
— Златник Владимира Святославовича, больше известного как Красное Солнышко. Равноапостольного крестителя Руси.
— Редкая монета?
— В специальной литературе описано одиннадцать экземпляров, фактически их всего шесть и все в Эрмитаже. Самый подделываемый в СНГ раритет.
— Дорогая?
— Даже трудно оценить. Два года назад сребренник Владимира (их известно свыше четырехсот) российский музей купил за четыре тысячи долларов.
— А это? — протянул он мне еще один кружок.
— Византийская номисма. Золотой иперпир Алексея Комнина. Это не такая дорогая.
— Нумизматическая коллекция, — Кузьма ссыпал монеты обратно.
Мы вытащили из ниши все двенадцать тяжелых кожаных мешков. Ксендз деятельно помогал нам. В мешках были монеты: золотые — английские нобли, португалы, различные дукаты; серебряные (их было гораздо больше) — талеры, гульдены, двойные талеры и половинные. В части мешков оказалась столовая посуда, золотая и серебряная; большие блюда, не влезавшие в узкие мешки, были скручены трубкой… Попадались кубки — золотые и серебряные, усыпанные драгоценными камнями пряжки туфель, подвески. В трех мешках оказалось оружие. Холодное: шпаги и сабли в дорогих ножнах и с рукоятками, усыпанными камнями; огнестрельное: отделанные золотом и серебром кремневые пистолеты. Сокровища магнатов Чишкевичей. Того, чтобы мы боялись увидеть, в мешках не оказалось.
Окинув ошалевшим взглядом устроенный нами развал, Кузьма торопливо пошел вдоль стены, подсвечивая себе фонарем и постукивая гвоздодером. Когда кирпич отозвался глухим звуком, присел и стал внимательно изучать кладку. И вдруг ожесточенно ударил в нее стальным крюком. Я кинулся на помощь…
2.
Снова в подвале стояли грохот и пыль, кирпичи летели во все стороны. Когда щель в перегородке, скрывавшей нишу, стала настолько большой, чтобы в нее можно было просунуть голову, Кузьма поднял с пола фонарь и заглянул внутрь. Отшатнувшись, отбросил гвоздодер и стал, как и я, выламывать кирпичи голыми руками.
Мы работали вдвоем: ксендз все еще возился у мешков. В очередной бросив на него сердитый взгляд, я заметил, как он торопливо прячет в свою сумку какой-то длинный кожаный футляр.
— То не злато, пан, то не злато! — замахал он руками, увидев мое лицо. — Паперы. Только паперы…
Подскочив к нам, он стал помогать, торопливо отбрасывая в сторону кирпичи.
— Паперы. Только паперы…
Подскочив к нам, он стал помогать, торопливо отбрасывая в сторону кирпичи. Когда перегородка опустилась ниже колен, Кузьма нырнул в нишу. Неуклюже попятился, вытаскивая наружу что-то большое. Выпрямился и повернулся к нам.
…Голова Риты безжизненно свисала вниз, кисти рук болтались у колен Кузьмы. Бросив взгляд на усыпанный кирпичами пол, Кузьма прислонился спиной к стене и медленно сполз вдоль нее, устроив тело на коленях. Осторожно взял Риту за плечи и прижал к себе. Бережно погладил по голове.
— Воробышек…
Я отвел взгляд. Отец Веслав тоже смотрел в сторону, мелко крестясь. Кузьма что-то бормотал у меня за спиной, и, оглянувшись, я увидел, как он целует Риту в лоб, глаза и щеки. Глаза у меня защипало — наверное, от стоявшей в воздухе пыли. Я пошел к лестнице.
— Она жива, Аким! Она жива…
Я обернулся. Кузьма, неловко согнувшись, сидел, приложив ухо к груди Риты. Счастливо улыбнулся мне.
— Дышит! Просто без сознания.
Он поднялся, не выпуская тело из рук.
— Аким! — он кивнул в сторону ниши. — Там еще…
Еще вытаскивая тело наружу, я понял, что здесь мы опоздали — тело в моих руках было холодным и окостеневшим. Поэтому, вытащив его на свет, я торопливо уложил труп на пол…
Глаза рыжей попадьи были закрыты, словно она спала, но нижняя челюсть обвисла, приоткрыв черную щель рта.
— Патер ностер… — послышалась сверху.
Я поднял голову. Ксендз, крестясь ладонью, громко читал молитву. Я развязал узел платка под подбородком попадьи, придерживая ее голову, осторожно снял его и накрыл безжизненное лицо. И разорванную до позвоночника шею… Рыжая Раиса из деревни Прилеповка оставила не только своего Константина. И кто бы чего не говорил о ней прежде…
— Идем! — услышал я над собой голос Кузьмы. — Больше тут нечего делать.
Ответить ему я не успел. Громовое рычание сотрясло стены подвала…
* * *
У лестницы, преграждая нам путь, стоял зверь. Огромный, черный, с рыжими подпалинами на боках. Волк… Нет, волки не бывают такими большими. Собака? Откуда в Горке такая зверюга?..
Глаза зверя бешено блеснули в луче фонаря. Он снова раскатисто зарычал, показывая длинные желтые клыки.
— Пан Езус!
Я оглянулся. Ксендз черной птицей метнулся к мешкам и закопошился у них. Через мгновение в руках его появилась шпага. Ловким движением выхватив ее из ножен, отец Веслав стал в позицию. Позади нас.
У лестницы снова зарычали. Я повернулся к зверю, и в этот момент он прыгнул. И тут же, с размаху натолкнувшись на невидимое препятствие между нами, с визгом упал на пол.
— Держи его, Аким! Держи!..
Кузьма подал мне Риту на руки, и метнулся к стене. Боковым зрением я видел, как он выхватил из сумки знакомый сверток с ножами и почему-то стал втыкать их короткими лезвиями в щели пола. Низкий заборчик из ряда хищно торчащих кверху больших черных лезвий вырос в мгновение ока.
«Неужели он думает так остановить зверя?» — подумал я, холодея от мысли, что разум Кузьмы не выдержал пережитого.
— Держи его! Держи…
«Почему его, а не ее»? — снова подумал я, скосив взгляд. Кузьма торопливо срывал с себя одежду. Я оказался прав.
Я оказался прав. Держа Риту на руках, я один стоял перед бесновавшимся передо мной зверем. Ксендз со шпагой храбро оборонял мою спину, а рядом раздевался съехавший с разума Кузьма.
Несколько раз безрезультатно бросившись на невидимую перегородку, черный зверь встал на задние лапы, словно проверяя ее высоту. Таким он показался еще больше — почти с меня ростом. Убедившись в непреодолимости преграды, зверь пошел вдоль нее, через шаг пробуя ее то лапой, то зубами. Время от времени он зло порыкивал. Пройдя от одной стены подвала к другой, зверь вернулся в центр, сел и пристально уставился на меня. Пасть его была полуоткрыта, густая белая слюна стекала по черной нижней губе и капала на пол…
