— Это вы вчера приехали?
— Доброе утро.
— Здравствуйте, — ничуть не смутившись, поправилась она, не переставая все также пристально меня разглядывать. — Вы из столицы?
— Так точно.
— Приехали привидение смотреть?
— Приехал. Только не смотрел. Куда вы его спрятали?
Она рассмеялась. Сноп света из узкого окна, казалось, просвечивал насквозь ее легкую футболку и коротенькую юбочку, открывая бессовестному мужскому взгляду розовое тело. Она перехватила мой взгляд. Черт бы подрал эту Стеллу!
— Мне, между прочим, заведующий мне даже кости показывал, — заторопился я, чтобы скрыть неловкость. — Нашли здесь в стене, невинно убиенную.
— Дедушка? — снова засмеялась она. — Он всем их показывает.
Дедушка? Почему бы и нет? Он заведует филиалом музея, внучка убирает. Деньги — в семью!
— Только все это неправда, — продолжила она весело, — никого здесь живьем не замуровывали. Это Ульяна. Она сама умерла.
— Какая Ульяна?
— Бабоед. Ей было осьмнадцать.
— Ты хочешь сказать: восемнадцать?
— Осьмнадцать, — упрямо повторила она. — Как раз на Успение стукнуло. И в этот же день она умерла. Сразу. От чего — никто не знает.
Я почувствовал, как по спине пробежал знакомый холодок. Так было не раз, когда в своих розысках мне случалось наткнуться на редкий, еще никем не описанный документ. Эта маленькая уборщица удивительно много знала.
— Почему же ее похоронили в стене?
— Почему? — повторила она. — Ну, это… Она очень красивая была, и в нее парень один до смерти влюбился. Онисим Брага. Его родители были богатые и не хотели, чтобы он женился на дочке бедного каменщика. Они тайком встречались, а когда Ульяна умерла, он тоже умер. В тот же день. И родители его сказали, что Ульяна — ведьма, Онисима сначала присушила, а потом сгубила, поэтому ее не стали отпевать и запретили хоронить на кладбище. В ту пору ведь могло так быть?
Я кивнул. Еще как могло! И не только в восемнадцатом веке, но и в девятнадцатом. Даже в начале двадцатого случалось…
— Тогда папа Ульяны, Микифор, очень обиделся и сказал: не хотели один раз над моей дочкой помолиться, будете молиться постоянно…
Я чуть не вскочил с койки, но вовремя вспомнил, что на мне ничего нет. Ну конечно! Все разъяснилось. Даже с гладким обручальным колечком. Обычай надевать его на палец умершим юным девушкам сохранился до сих пор. Ай да Микифор Бабоед! Фамилии соответствовал. В те времена «ед» означало другое, на букву «ё»…
— А ты откуда все знаешь?
Она насупилась:
— Знаю и все.
— Дедушка рассказал?
— Нет, — ответила она серьезно. — Дедушка про Ульяну ничего не знает.
Я не стал уточнять, почему она держит дедушку в неведении. Не мое дело. Пора вставать.
— Мне нужно одеться. Отвернись.
В ответ она только хмыкнула, не переставая нагло пялиться. Ну!..
Я отбросил одеяло и потащил одежду со стула. Она стояла, бессовестно разглядывая, как я, повернувшись к ней спиной, натягиваю трусы, а затем — брюки. И вдруг спросила, хихикнув:
— Вы всегда спите нагишом? Без ничего?
Я не нашелся ответить сразу. Обернулся к ней. И не успел.
— Родинка!
Я подавился готовыми вырваться словами.
— Родинка! — еще раз радостно воскликнула она, бросила швабру и, подбежав, ткнула пальцем мне в грудь. — Красная, круглая и под правым соском.
Я невольно глянул вниз. Она тут же убрала палец.
— Да, родинка. Что из того?
— У меня такая же!
Прежде, чем я успел что-нибудь предпринять, она рывком стащила с себя футболку. Лифчика под ней не было. И я увидел под округлой девичьей грудью красную выпуклую родинку. Невольно сглотнул.
— Смотри, у тебя она под правой грудью, у меня — под левой. Как и должно быть. Если мы сейчас…
Она вдруг легонько толкнула меня, и я, не устояв, рухнул на койку. В следующий миг она шлепнулась на меня сверху — грудь к груди. Я увидел прямо перед собой большие синие глаза, сверкающие медным блеском пряди волос и россыпь маленьких веснушек на румяных щеках… На мне словно двести двадцать закоротило. Хорошо, что успел надеть брюки…
Сжав зубы, я схватил ее за худенькие плечики и решительно снял с себя. Поставил на пол. Она смотрела обиженно. Сколько ей? От силы шестнадцать… Не хватало еще вляпаться здесь в совращение несовершеннолетних.
— Тебя как зовут?
— Евдокия.
— Дуня, значит.
— Евдокия! — насупилась она.
— Пусть так. Ты почему, Евдокия, бросаешься на людей?
— Ничего я не бросаюсь, — заторопилась она. — А просто хотела показать, что если мы… Ну, соприкоснемся… то наши родинки придутся одна против другой…
— Ну и что?
— Какой ты!
Глаза ее налились влагой. Но меня слезами трудно пронять. С этими козочками надо построже.
— Вот что, — я поднял с пола швабру. — Ты пришла сюда убирать, так займись. А у меня дела.
— Я не уборщица.
Я удивленно посмотрел на нее.
— Этой шваброй дедушка на ночь двери запирает. А то тут один ночевал до тебя, ночью ему что-то привиделось… Он с испугу выскочил на лестницу и покатился… Руку сломал, — она помолчала и добавила мстительно: — Надо было, чтоб ты выскочил! И шею себе сломал. Вот! — она показала язык и, вывернувшись, выбежала из комнаты.
Я сел на койку со шваброй в руках. Командировка и на самом деле получалась дурацкая…
2.
— Вы не ночевали в гостинице!
— Так точно!
Администратор смотрела на меня с осуждением.
— Вы не ночевали в гостинице!
— Так точно!
Администратор смотрела на меня с осуждением. Рыхлое, расплывшееся лицо с глазами-щелочками. Наверное, сидит здесь еще с советских времен, когда номера командированным доставались по блату или через подношение. Времена ушли, а привычка командовать осталась. И я добавил:
— Следующую ночь я тоже проведу не здесь.
Лицо ее посерело от такой наглости. Но, видимо, она тоже вспомнила о новых временах. И вместо грозной тирады я услышал жалкое:
— Зачем вам тогда номер?
— Чтобы спать днем.
Оставив ее пережевывать услышанное, я забрал ключ и поднялся к себе. Как ни странно, но горячая вода в душе была, и я с удовольствием вымылся. Затем спустился в буфет позавтракать. Ассортимент закусок здесь был бедноват, но мы народ неприхотливый. И не такое случалось…
Снова поднявшись номер, я развалился на покрывале не тронутой койки, раздумывая, как убить время до вечера. Нет ничего более тоскливого, чем решать эту проблему в маленьком провинциальном городишке. Днем здесь работают, вечером спешат по домам к семьям, и после девяти в большинстве окон уже гаснет свет. Здесь ничего и никогда не происходит. Глухомань…
Стасу я позвонил еще из башни. Он, видимо, только проснулся, поэтому недовольно мычал в микрофон в ответ на мое бодрое приветствие. Наконец, придя в себя, вымолвил недовольно:
— Мог бы и вчера связаться! А то трезвонишь, когда работу надо…
— Стасик, дружище! — заворковал я, всерьез опасаясь, что он бросит трубку — с него бы сталось. — Вчера замудохался на этих руинах, а сегодня подняли ни свет ни заря. (Я всегда стараюсь говорить правду. Разве что не всю.) — Ты пометь там, пожалуйста, мне надо срочно…
— Ну и что тут срочного, — заворчал он, записав. — По приезду нельзя проверить?
— Нельзя, милый, — изошелся я медом, — дело требует.
— Ну, не знаю, — начал он, и я сразу почувствовал железную хватку Стаса. — Это ж сколько дел надо поднять…
— Каких дел?! — не сдержался я. — Все известно! Ульяна Бабоед умерла на Успение, в 1795 году от Рождества Христова, ровно восемнадцати лет от роду. Записи о смерти может не быть, поскольку не отпевали, но о рождении — наверняка. Онисима Брагу отпевали, поэтому запись будет. Имена православные, посмотреть по церковным книгам. На полчаса работы.
