— Если я был бы рядом!
— Успокойся! — Виталик положил мне руку на плечо. — Я знаю, что тебя Ровда вывез из города. Нам, к сожалению, поздно сообщили…
— Он и сейчас меня ищет.
— Ровда? — удивился он. — Он сидит дома под подпиской о невыезде. Завтра я предъявлю ему обвинение в превышении служебных полномочий. Ты ж ничего знаешь! — хлопнул он себя по лбу. — Вашу кассету еще вчера я показал шефу, а она переправила ее, куда следует. Тут еще в столице Горкой заинтересовались: позвонили нам, позвонили другим — велели оказывать тебе и Рите всевозможное содействие в поисках. Бросились вас искать, говорят: Ровда под конвоем вывез Акима из города. Как только доложили в столицу, его тут же сняли… Тогда и Риту стали искать…
— Никаких зацепок?
— Никаких, — вздохнул Виталик. — Продавщица в магазине видела, как к ней на улице подошла какая-то «монашка», они поговорили и ушли вдвоем. И больше никто и ничего. Мы обыскали монастырь, каждый уголок, потом дома наиболее ревностных прихожан, тех, кто постоянно был при отце Константине…
— Он уже не отец.
— Знаю. После того, как пошел этот натиск из столицы, его вызвали в районную администрацию и велели в течение суток выметаться из монастыря.
— Я его побил сегодня.
— Мне тоже хотелось… — вздохнул Виталик. — Но я при исполнении… Пойду, — он встал. — Все дороги из Горки перекрыты, ее не вывезут. Отдыхайте! Я уверен: Рита жива! Похитили сдуру и прячут где-то. После сегодняшнего тарарама испугаются и отпустят… Вот увидишь! Это же Горка, здесь маньяки не водятся…
«А дикие звери, что загрызают людей?» — хотел спросить я, но не стал. Дикие звери не имели никакого отношения к исчезновению Риты. И, слава Богу!
Невыносимая усталость вдруг навалилась на меня: я едва пожал протянутую Виталием руку. Затем встал и, едва волоча ноги, пошел в дом. В веранде я в изнеможении повалился на койку прямо в одежде. Последнее, что запомнилось: щелчок замка. Дуня запирала за нами дверь…
* * *
Четыре тени сновали в предрассветных сумерках у низкой стены. Двое замешивали раствор в больших деревянных корытах и подносили кирпичи, двое других быстро укладывали их в стену. Один из каменщиков, завершив ряд над кирпичным замком низкого, на уровне его пояса свода, отложил мастерок. Ополоснув руки в ведре с водой, он вытер их о чистую тряпицу, заткнутую за пояс. Снял фартук и подошел к грубо сбитым деревянным подмосткам в углу. Мгновение постоял над лежавшим на них длинным белым свертком, затем осторожно поднял его и понес к стене. Там, встав на колени, аккуратно уложил ношу в еще сырую кирпичную нишу. Но с коленей не встал. Так и остался.
Трое других каменщиков молча стояли рядом. Показавшийся из-за противоположного берега реки оранжевый краешек солнца прогнал сумерки, но внутри новостройки было по-прежнему сумрачно: тени от свежевозведенных и пока еще невысоких стен монастыря покрывали лица людей вуалью печали.
Прошло несколько минут. Один из каменщиков, самый молодой и еще безусый, нервно оглянулся по сторонам.
— Совсем развиднелось, батька! Скоро Доминик приедет. Повадился каждое утро…
Тот, к кому были обращены эти слова, не отозвался. Только задавленно всхлипнул, перекрестился и встал.
— Закладывайте!
Трое каменщиков тоже перекрестились и взялись за мастерки. Старший артели, высокий, широкий в кости мужчина с наполовину седой бородой молча смотрел, как аккуратная кладка — шов в шов с остальной стеной, медленно скрывает нишу и то, что лежало сейчас в ней.
…Мелодичный цокот подкованных конских копыт прервал работу. Цокот утих, и внутрь новостройки вошел невысокий плотный молодой человек в богатом кунтуше и высоких сапогах.
— Уже работаете? Добже! — весело сказал он и подошел к сгрудившимся у стены каменщикам. — И стена поднялась со вчерашнего…
Он ковырнул пальцем свежий раствор в шве между кирпичами.
— Не поползет, как у прежних?
— Нет, — коротко отозвался седобородый. — Они фундамент поленились как следует сделать, вот стена и ползла. Мы его укрепили. На века. Только денег на хороший раствор надо бы больше. На простом стены долго не простоят.
— А сколько простоят? — сощурился вошедший.
— Лет сто.
— А вы сколько жить собираетесь?
— Монастырь строим, пан Доминик…
— Скажите спасибо, что граф Чишкевич, католик, дал денег на монастырь схизматиков. Сколько дал, столько и дал, — с хитроватой усмешкой ответил Доминик и прикрикнул: — Что стоите? Работайте!
Однако каменщики не подчинились, и Доминик, насупившись, подошел ближе. Трое молодых мастеровых, двое уже возмужавших, с усами, и самый юный угрюмо стояли, заслонив своими спинами нишу. Доминик бесцеремонно раздвинул их и заглянул за невысокую кирпичную перегородку.
— Что это?
Он попытался достать сверток рукой, но седобородый глава артели бесцеремонно оттеснил любопытного в сторону.
— Не трогай! Это дочка моя, Ульяна. Хороним.
Доминик возмущенно сверкнул глазами и вдруг захохотал.
— Ты… Ты хоронишь свою дочь в стене храма? Как графиню? На кладбище места не нашлось?
— Не нашлось, — угрюмо ответил седобородый. — Поп не разрешил.
— Самоубийца? — сощурился Доминик.
— От любви умерла. Вместе с женихом. Родители его не хотели, чтобы он ее брал, они богатые, поэтому сказали, что ведьма… Она не ведьма! Она моя дочка. И раз попы не захотели над ней один раз помолиться, будут молиться теперь каждый день!
Доминик снова хохотнул, но, поймав взгляд седобородого, утих.
— Вот будет храм у схизматиков! Рассказать кому…
Он двинулся к выходу. Но седобородый преградил ему дорогу.
— Пусти! — возмутился Доминик.
— Побожись, что никому не скажешь.
— Да ты!.. Ты, хлоп, смеешь мне?…
Но седобородый остался на месте. Трое других каменщиков подошли и встали рядом. Один как бы невзначай прихватил по пути из корыта, где мешали раствор, лопату.
— Божись! — сердито сказал седобородый.
Трое других каменщиков подошли и встали рядом. Один как бы невзначай прихватил по пути из корыта, где мешали раствор, лопату.
— Божись! — сердито сказал седобородый. — Помолись по-вашему. И крест целуй!
Доминик затравленно оглянулся по сторонам, затем бросил взгляд на незакрытую еще кирпичной кладкой нишу и перекрестился слева направо ладонью.
— Патер ностер… — забормотал тихо, затем вытащил из-под высокого воротника золотой крест на витой цепочке и коснулся его губами.
— Все?
Седобородый молча освободил дорогу. У ворот новостройки Доминик обернулся. Четверо каменщиков мрачно смотрели на него.
— Тебя как зовут?
— Микифор Бабоед! — отозвался седобородый. — А это сыны мои: Микифор, Микита и Микола.
— Я запомню! — прошипел Доминик и шмыгнул в проем…
* * *
— Аким! Аким!…
Я вскочил. Дуня стояла перед кроватью, глядя на меня встревоженными глазами.
— Там пришли…
Я посмотрел ей через плечо. На пороге веранды стоял невысокий крепкого сложения мужчина. Круглое лицо, чуть тронутые сединой красивые волнистые волосы, маленькая бородка… Он бросил сумку, которую держал в руке, на пол и шагнул ближе.
— Меня зовут Кузьма Телюк, — сказал он звучным голосом. — Нашел вот.. — и добавил, кусая губы: — Ну что, наломали дров?..
Часть третья
Подземелье
1.
Господи! Как же все это рассказать…
Год миновал после той страшной ночи, но ничего не забылось и не изгладилось: как будто не просто отложилось в памяти, а запечатлено как в камне. Можно даже потрогать эти письмена, явственно ощутив каждую шероховатость, оставленную резцом. Только трогать не хочется…
