Это было несправедливо. Я проделал такой путь, рисковал жизнью из-за него, а он не отыскивался. От отчаяния я начал бегать туда-сюда среди камней и олив, затем поднял ветку и начал колотить ею по камням, пока не ободрал себе руки. Сел. Покачал головой, чтобы вытрясти из нее мысль о том, что все мои усилия оказались напрасными.
Я умчался из дома как угорелый. Папа наверняка очень рассердится. Точно меня выпорет.
Они, должно быть, уже обнаружили, что меня нет в комнате. Но даже если еще и не обнаружили, все равно скоро придут убивать Филиппо. Впереди — папа со стариком, за ними — Феличе и брадобрей. На полной скорости, на машине старика, давя шинами жаб.
Микеле, чего ты ждешь? Возвращайся домой, приказал мне голос сестры.
— Возвращаюсь, — ответил я вслух.
Я сделал все, что мог, не моя вина, что он не находился. Не моя.
Я должен был поспешить, они могли появиться с минуты на минуту.
Если я побегу изо всех сил, нигде не останавливаясь, может быть, появлюсь дома еще до их ухода. И никто ничего не заметит. Это было бы здорово.
Я бросился в обратный путь между камнями. Сейчас, когда стало чуть светлее, это было не так сложно.
Сова. Она летала над площадкой, и, когда пересекала диск луны, я видел ее черную тень, широкие короткие крылья.
— Чего тебе надо? — крикнул я ей, когда бежал через площадку, и птица вновь спикировала на меня. Я отбежал в сторону, обернулся и посмотрел на эту сумасшедшую сову.
Она продолжала носиться над площадкой. Иногда она ударяла крылом связку хвороста, лежащую у стены, делала круг и возвращалась вновь. Упрямая.
Но почему она делала это? Охотилась за мышью? Вряд ли. Тогда что?
Гнездо!
Точно. Гнездо. А в нем совята.
Как ласточки, если выгонишь их из гнезда, будут носиться кругами, пока не умрут от усталости.
Кто-то завалил гнездо совы. А совы устраивают гнезда в пещерах.
Пещера!
Я вернулся назад и принялся разбрасывать жерди, в то время как сова вновь и вновь падала на меня.
— Подожди ты! Я сейчас! — крикнул я ей.
Вот она, хорошо скрытая дыра в камнях! Овальная, широкая, словно колесо грузовика.
Сова нырнула в отверстие.
Внутри пещеры темень была, как деготь. Пахло горелым деревом и золой. Я не мог понять, насколько она глубока.
Я сунул в пещеру голову и позвал:
— Филиппо!
Мне ответило эхо.
— Филиппо! — позвал я громче. — Филиппо!
Подождал. Никакого ответа.
— Филиппо, ты слышишь меня?
Его здесь не было.
Его здесь нет. Беги домой, повторил голос сестры.
Я сделал пару шагов назад, когда внезапно мне послышался глухой стон.
Может, показалось?
Я вернулся к дыре, просунул голову поглубже.
— Филиппо! Филиппо, ты здесь?
Из темноты я услышал: м-м-м-м, м-м-м-м, м-м-м-м !
— Филиппо, это ты?
— М-м-м-м!
Он! Точно он!
Я почувствовал, как тяжесть навалилась мне на грудь, я оперся о стену и сполз вниз. И остался сидеть на этой площадке в козлиных какашках, с улыбкой на губах.
Я его нашел.
Из моих глаз полились слезы. Я вытер их рукой.
— М-м-м-м!
Я поднялся.
— Иду! Я сейчас приду. Ты видишь? Я пришел, как обещал. Видишь?
Веревка. Я нашел ее, висящую на жерди плетня, привязал к корню, рядом с той, что держала коз, и бросил в дыру.
Вот и я!
Я начал спускаться. Метра через два я достиг дна. Оно было завалено хворостом, ветками, разбитыми ящиками из-под помидоров. Встав на четвереньки, я пополз, нащупывая рукой путь в темноте. Я был голым и скоро начал трястись от холода.
— Филиппо, ты где?
— М-м-м-м!
Они заткнули ему рот.
— Я сей… — Нога попала между двух жердей, я полетел на ветки, полные шипов. Острая боль вцепилась зубами в лодыжку. Я заорал от боли, и горячая кислая рвота выплеснулась из меня.
Дрожащими руками я вытащил зажатую ногу. Сильная боль пульсировала в щиколотке.
— Знаешь, я ногу поранил, — прохрипел я. — Ты где?
— М-м-м-м!
Я сжал зубы, пополз на это мычание и наткнулся на него.
Он лежал, заваленный хворостом. Я сбросил ветки и ощупал его. Тоже голый. Руки и ноги стянуты широким скотчем.
— Говорить не можешь? Подожди, я освобожу тебя. Будет немного больно.
Я сорвал скотч с его губ. Он не закричал, а начал глубоко глотать воздух.
— Ну, как ты?
Он не отвечал.
— Филиппо, как ты себя чувствуешь, ответь мне.
Он тяжело дышал, словно охотничья собака, укушенная ядовитой змеей.
— Тебе плохо?
Я дотронулся до его груди. Она очень быстро вздымалась и опадала.
— Сейчас мы уйдем отсюда. Уйдем. Подожди. — Я попытался освободить его руки и ноги. Стянуто туго. В конце концов зубами мне удалось слой за слоем сорвать скотч. Сначала с рук, затем с ног. — Ну вот и все. Пошли. — Я потянул его за руку. Но рука безжизненно обвисла. — Вставай, прошу тебя. Мы должны идти. Они уже едут сюда. — Я попытался поставить его на ноги, но он опадал, словно тряпичная кукла. В этом истощенном тельце не было ни капли сил. Он не был мертв только потому, что продолжал дышать. — Я не смогу вытащить тебя из ямы. У меня болит нога. Я прошу тебя, Филиппо, помоги мне… — Я взял его за руку. — Давай вставай! — Я усадил его, но, как только отпустил, он опять свалился на землю. — Ну что мне делать! Ты что, не понимаешь? Тебя убьют, если ты останешься здесь! — Комок встал у меня в горле. — Умрешь здесь, дурак, какой же ты дурак! Я пришел сюда из-за тебя, я тебе обещал это, и я пришел, а ты… а ты… — Меня затрясло от рыданий. — Ты… должен… встать… дурак… дурак… больше ты никто. — Я вновь и вновь пытался привести его в чувство, но он валился в золу с поникшей головой, словно дохлая курица. — Встань! Встань! — орал я и колотил его кулаками.
Я не знал, что мне делать. Я уселся у стены и уперся лбом в колени.
— Ты же еще не умер, понимаешь? — Я продолжал плакать. — И это вовсе не рай.
Неожиданно он прекратил тяжело дышать и что-то пробормотал.
Я приблизил ухо к его губам.
— Что ты сказал?
Он прошептал:
— У меня не получится.
Я замотал головой:
— Как то есть не получится, еще как получится!
— Нет, извини меня.
— Получится, конечно, получится.
Но он замолк. Я обнял его. Покрытые только грязью, мы дрожали от холода. Ничего нельзя было поделать. Не получится даже у меня. Я чувствовал смертельную усталость, не было никаких сил, боль продолжала терзать щиколотку. Я закрыл глаза, сердце потихоньку успокаивалось, и я, незаметно для себя, задремал.
Я открыл глаза.
Было темно. На мгновение мне почудилось, что я дома, в своей постели.
Затем я услышал лай собаки Меликетти. И голоса.
Они пришли.
Я рванул Филиппо за плечо:
— Филиппо! Филиппо, они идут. Они идут убивать тебя. Вставай!
Он вздохнул:
— Не могу.
— Можешь, я знаю. Спорим?
Я встал на колени и руками сдвинул его по земле между веток, не обращая внимания на боль в ноге. Мне надо было дотолкать его до дыры. Ветки царапали меня, но я продолжал толкать его, сжав зубы, к отверстию в камнях.
Голоса приближались. Яркий свет пробежал по верхушкам деревьев.
Я схватил его за руку.
— Сейчас ты должен встать на ноги. Ты должен сделать это. И все. — Я потянул его вверх, он обхватил меня за шею. Мы встали. — Видишь, дурачок! Видишь, ты смог встать, а! Ну а теперь надо подниматься. Я тебя подтолкну снизу, а ты должен схватиться за края дыры.
Он закашлялся. Казалось, в груди у него перекатываются камни. Когда он наконец прекратил кашлять, то склонил голову и сказал:
