Конечно. Они поехали отрезать уши Филиппо.
Я усмехнулся и спросил:
— Он тебе понравился?
— Нет.
— И мне тоже.
Я замолчал. Казалось, она уже расхотела уходить. Повернулась и пробормотала:
— Спасибо тебе.
— За что?
— За тот день… Когда ты взял наказание вместо меня.
Я пожал плечами:
— Пустяки.
— Слушай… — Она покраснела. Пристально посмотрела на меня и спросила: — Ты не хотел бы обвенчаться со мной?
У меня загорелось лицо.
— Что?
Она нагнулась и погладила Того.
— Обвенчаться.
— Я и ты?
— Ага.
Я опустил голову и стал рассматривать носки башмаков.
— Я и ты?
— Ага.
Я опустил голову и стал рассматривать носки башмаков.
— Ну… Нет, не очень.
Она глубоко вздохнула:
— Ничего не поделаешь. Мы даже разного возраста. — Провела рукой по волосам. — Тогда… пока?
— Пока.
И ушла, таща за собой Того.
Я испугался змей, так, внезапно.
До этой минуты, хотя я уже не однажды был на холме, мне ни разу не пришла в голову мысль о змеях.
У меня в глазах стояла охотничья собака, которую в апреле укусила в нос ядовитая змея. Бедное животное лежало в углу амбара, тяжело дыша, с остановившимся взглядом, и белая пена стекала с его губ и вывалившегося языка.
— Уже ничего не поделаешь, — сказал отец Черепа. — Яд проник в сердце.
Мы стояли кружком, разглядывая собаку.
— Надо отвезти ее в Лучиньяно. К ветеринару, — предложил я.
— Выброшенные деньги. Он известный мошенник, сделает укол водой и вернет ее дохлой. Все, уходите, дайте ей спокойно умереть. — Отец Черепа вытолкал нас на улицу. Мария принялась плакать.
Я шел через поле, и мне повсюду мерещились ползущие змеи. Я всякий раз подпрыгивал, как перепел, и палкой сильно колотил по земле, разгоняя в стороны цикад и кузнечиков. Солнце пекло мне макушку и шею, ни дуновения ветерка, и до самого горизонта равнина дрожала от горячего воздуха.
Когда я добрался до ее края, я был чуть живой. Немного тени и глоток воды — вот чего я желал больше всего. Я вошел в рощицу.
Что-то было не так, как обычно. Я остановился.
Сквозь птичий щебет и стрекот цикад слышалась музыка.
Я осторожно выглянул из-за дерева.
Отсюда мне не удалось ничего разглядеть, но казалось, что музыка доносится из дома.
Мне надо было бы бежать отсюда, и побыстрее, но любопытство толкало посмотреть. Если быть осторожным, прятаться среди деревьев, меня не увидят.
Скрываясь за стволами дубов, я приближался к поляне.
Музыка стала громче. Это была известная песня. Я слышал ее много раз. Ее исполняли двое: певица с белыми волосами и элегантный мужчина. Я видел их по телевизору. Мне эта песня очень нравилась.
Я заметил большой замшелый валун на самом краю поляны и перебежал к нему.
Я вытянул шею и осмотрелся.
Припаркованный к дому, стоял «фиат» Феличе с открытыми дверцами и багажником. Музыка доносилась из автомобильного радио. Слова были слышны плохо. Голоса дребезжали.
Феличе вышел из конюшни. Он был в слипах. На ногах тяжелые башмаки, на шее обычный черный платок. Он танцевал с распахнутыми руками, покачивая бедрами, как исполнительница танца живота.
— «Ты никогда не меняешься, никогда не меняешься, никогда не меняешься…» — выводил он фальцетом в унисон с радио.
Затем остановился и продолжил грубым голосом:
— «Ты была моей вчера, и сегодня ты моя. Моя навеки. Ты — мое волнение».
И снова женским голосом:
— «А сейчас наконец-то ты можешь в этом убедиться. Зови меня мучением. Вот она я — твоя».
Он ткнул пальцем в пространство.
— «Ты словно ветер, несущий звук скрипок и запах роз».
— «Слова, слова, слова…»
— «Слушай меня».
— «Слова, слова, слова…»
— «Я прошу тебя».
Классно он это делал. Пел один за двоих. За мужчину и за женщину. Когда пел за мужчину, голос его грубел.
— «Слова, слова, слова…»
— «Клянусь тебе».
На этих словах он упал на землю, прямо в пыль, и начал извиваться. Поднял одну руку, другую, дал себе пощечину, продолжая петь на два голоса.
Поднял одну руку, другую, дал себе пощечину, продолжая петь на два голоса.
— «Слова, слова, слова, слова, слова, одни только слова между нами».
Я повернулся и побежал прочь.
В Акуа Траверсе играли в «раз-два-три, замри!». Череп, Барбара и Ремо стояли, замерев под солнцем, в странных позах.
Сальваторе, лицом к стене, крикнул:
— Раз, два, три, замри-и-и! — повернулся и увидел Черепа.
Череп всегда мухлевал. Вместо того чтобы делать три шага, делал пятнадцать, а когда попадался, то начинал спорить. Ты говорил ему, что все видел, а он тебя даже не слушал. Для него все в этом мире было мошенничеством. Он мог себе позволить такое, другие — нет. И если ты ему говорил что-нибудь, что было не по его, он начинал беситься. Так или иначе, но он всегда выигрывал.
Я проехал между домами, медленно крутя педали. Я был усталым и раздосадованным. Мне не удалось рассказать Филиппо о его маме.
Папин грузовик был припаркован у самого дома, рядом стоял серый мастодонт старика.
Я был голоден, ускакал из дома не позавтракав.
Череп подошел ко мне:
— Куда ты запропастился?
— Прокатился немного.
— Гуляешь в одиночку? Куда ездишь? — Ему не нравилось, когда делалось что-то без него.
— К сухому руслу.
Он уставился на меня с подозрением.
— И чего там делаешь?
Я пожал плечами:
— Ничего. На дереве сижу.
Он скривился, словно съел кислое яблоко.
Подбежал Того и стал кусать колесо моего велосипеда.
Череп пнул его:
— Пшел вон, псина! Еще прокусишь шину своими дерьмовыми зубами.
Того отскочил, подбежал к Барбаре, сидевшей на парапете, и вскочил ей на руки. Барбара кивнула мне. Я ответил взмахом руки.
Череп наблюдал за сценой:
— Ты что, стал дружком толстухи?
— Нет. С чего ты…
Он смотрел на меня, желая убедиться, что я сказал правду.
— Нет, клянусь!
Он расслабился:
— Ну ладно. Не хочешь мяч погонять?
Мне не хотелось, но отказаться было опасно.
— Жарко очень.
Он схватился за руль.
— Под дурачка работаешь, да?
Я испугался:
— Почему?
От Черепа всего можно ожидать: не понравятся мои слова — может начать драться.
— А потому. Я же вижу.
К счастью, появился Сальваторе. Он шел, подбрасывая мяч головой. Потом поймал его на ногу и взял под мышку.
— Привет, Микеле.
— Здорово.
Череп спросил его:
— Хочешь поиграть?
— Нет.
Череп взвился:
— Вы два куска дерьма! Тогда знаете, что я
сделаю? Поеду в Лучиньяно.
И ушел, злой как черт.
Мы засмеялись. Сальваторе сказал:
— А я домой. Хочешь, пойдем ко мне? Поиграем в настольный футбол.
— Я не могу.
Он похлопал меня по плечу:
— Тогда пока. Увидимся позже. Чао.
Сальваторе мне нравился. Мне нравилось, что он всегда спокоен, не оскорбляет тебя каждые пять минут. С Черепом же нужно подумать три раза, прежде чем сказать чего-нибудь.
Я поехал к фонтану.
Мария учила плавать своих Барби, используя в качестве бассейна эмалированный таз.
У нее их было две. Одна нормальная, другая вся черная с оплавленной рукой и без волос.
Это я сделал ее такой. Однажды увидел по телевизору историю про Жанну д'Арк и, схватив Барби, бросил ее в огонь с криком: «Сгори! Ведьма, сгори!» Когда я увидел, что она действительно загорелась, схватил ее за ногу и сунул в кастрюлю с супом.
Мама отняла у меня велик на целую неделю и заставила съесть весь суп одному.
Мария умолила ее купить другую куклу.
— Еще чего. Пока играй с этой. Другую пусть тебе купит твой братик-идиот.
Но Мария добилась своего. Новую Барби она назвала Паола, а ту, что сгорела, — Бедняжка.
