Светило яркое солнце, и я прищурил глаза. За спиной я слышал тяжелые шаги Феличе. Из окна выглядывала мать Барбары. Из другого — мать Черепа. Они смотрели на меня пустыми глазами. Тишина была бы абсолютной, если б Того не начал визгливо лаять. Череп дал ему пинка, и пес, скуля, побежал прочь.
Я поднялся по лестнице и открыл дверь.
Шторы опущены, и в доме мало света. Радио включено. Вращался вентилятор. Мама, в комбинации, сидела за столом и чистила картошку. Увидела меня в сопровождении Феличе. Нож выпал у нее из рук. Сначала на стол, оттуда — на пол.
— Что случилось?
Феличе сунул руки в карманы камуфляжа, наклонил голову и сказал:
— Он был там. С мальчишкой.
Мама поднялась со стула, сделала шаг, потом другой, остановилась, сжала лицо в ладонях и опустилась на пол, глядя на меня.
Слезы брызнули из моих глаз.
Она бросилась ко мне и взяла на руки. Сильно прижала к груди и вдруг заметила, что я весь мокрый. Поставила меня на стул, осмотрела мои ободранные ноги и руку, окровавленное колено. Задрала майку.
— Кто это сделал? — спросила она.
— Он! Это он… меня… избил! — Я ткнул пальцем в Феличе.
Мама обернулась, оглядела Феличе и процедила сквозь зубы:
— Что ты ему сделал, несчастный?
Феличе поднял руки:
— Ничего не сделал. Что я ему сделал? Привез его домой.
Мама сощурилась.
— Ты! Как ты мог себе позволить, а? — Вены на ее шее вздулись, голос дрожал. — Как ты посмел, а? Ты избил моего сына, подонок! — И набросилась на Феличе.
Он стал отступать к двери.
— Я лишь дал ему поджопник. Что тут такого?
Мама попыталась влепить ему оплеуху, Феличе поймал ее руку, не давая ей приблизиться, однако она была свирепа, как львица:
— Подонок! Я выцарапаю тебе глаза!
— Я застукал его в яме… Он хотел освободить пацана. Ничего я ему не сделал. Хорош, уймись!
Мама была босиком, но это не ослабило удара, когда она двинула ему ногой в пах.
Бедный Феличе издал странный звук, что-то среднее между шипеньем и всасыванием мойки, схватился за низ живота и рухнул на колени.
Бедный Феличе издал странный звук, что-то среднее между шипеньем и всасыванием мойки, схватился за низ живота и рухнул на колени. Лицо его перекосилось от боли, он попытался крикнуть, но у него не получалось: весь воздух вышел из легких. Я, стоя на стуле, прекратил ныть. Я знал, как это больно, когда попадают между ног. А мамин удар был очень сильным.
Мама не знала жалости. Она взяла сковородку и треснула ею Феличе по лицу. Он взвыл и завалился на пол.
Мама снова подняла сковородку, она хотела убить его, но Феличе схватил ее за запястье и дернул. Мама упала. Сковородка выпала из руки. Феличе навалился на нее всем телом.
Я отчаянно закричал:
— Отпусти ее! Отпусти ее! Отпусти ее!
Феличе схватил мать за руки и прижал их животом.
Мама кусалась и царапалась, как кошка. У нее задралась комбинация. Стал виден живот и черный пучок между ног, одна из бретелек рубашки оторвалась, и вывалилась грудь, большая и белая, с темным соском.
Феличе остановился и уставился на нее.
Я видел, как он на нее смотрел.
Я слез со стула и попытался ударить его. Он повернулся, и я вцепился ему в горло. И в этот момент вошли папа и старик.
Папа набросился на Феличе, схватил его за руку и стащил с мамы.
Феличе крутанулся на полу, а вместе с ним и я, сильно ударившись затылком. Чайник засвистел у меня в голове, в носу я почувствовал запах дезинфектанта, которым обрабатывали туалет в школе. Желтые лампы взорвались перед моими глазами.
Папа начал бить Феличе ногами, тот заполз под стол, а старик пытался успокоить папу, который пинками запускал в воздух стулья.
Свист в моей голове сделался таким сильным, что я не слышал собственного плача.
Мама подняла меня, отнесла в свою комнату и, закрыв дверь коленом, положила на постель. Я весь дрожал и никак не мог перестать рыдать.
Она крепко обняла меня и повторяла:
— Ничего, ничего. Ничего. Пройдет. Все проходит.
Меня колотило от рыданий, и я не мог отвести взгляда от фотографии падре Пио, пришпиленной к шкафу. Монах смотрел на меня и, казалось, довольно ухмылялся.
В кухне кричали папа, старик и Феличе.
Потом они все вместе вышли, хлопнув дверью.
И вернулся покой.
Голуби гуркали под крышей. Шумел холодильник. Стрекотали цикады. Вентилятор. Это была тишина. Мама с опухшими глазами оделась, продезинфицировала царапину на плече, вымыла меня, вытерла и накрыла простыней. Дала мне съесть персик с сахаром и улеглась рядом. Дала мне руку. И больше ничего не говорила.
У меня не было сил даже пальцем пошевельнуть. Я положил голову ей на живот и закрыл глаза.
Дверь открылась.
— Ну, как он? — голос папы. Он говорил тихо, как если б доктор сказал, что я вот-вот умру.
Мама погладила меня по голове.
— Он сильно ударился головой. Но сейчас спит.
— А ты как себя чувствуешь?
— Хорошо.
— Правду говоришь?
— Правду. Но чтобы этого больше не было в нашем доме. Если он еще хоть раз прикоснется к Микеле, я убью сначала его, потом тебя.
— Я об этом уже позаботился. А сейчас я должен уйти.
Дверь закрылась.
Мама села на кровати и прошептала мне на ухо:
— Когда ты вырастешь, ты должен уехать отсюда и никогда больше сюда не возвращаться.
Стояла ночь.
Мамы не было. Рядом спала Мария. На комоде тикали часы. Стрелки отливали желтым. Подушка пахла папой. Белая полоска света виднелась под дверью в кухню.
Там ругались.
Слышался голос адвоката Скардаччоне, приехавшего из Рима. Первый раз он появился в нашем доме.
Этим вечером случилось ужасное. Такое ужасное, такое невероятное, что невозможно было даже возмутиться. Меня оставили в покое.
Я не испытывал никакого беспокойства. Я чувствовал себя в безопасности.
Я чувствовал себя в безопасности. Мама положила меня в своей комнате и никому не разрешала заходить в нее.
На голове вспухла шишка, и, когда я до нее дотрагивался, было больно, но в остальном я чувствовал себя хорошо. Это мне не очень нравилось. Как только обнаружится, что я не болен, мне придется вернуться в комнату к старику. А мне хотелось остаться в этой постели навсегда. Не выходить больше из этой комнаты, не видеть никогда Сальваторе, Феличе, Филиппо, никого.
Я слышал голоса из кухни. Старик, адвокат, брадобрей, отец Черепа, папа ругались из-за какого-то телефонного звонка и того, что нужно было сказать.
Я накрыл голову подушкой.
Я видел бушующий железный океан, вздымались огромные волны из гвоздей, брызги из болтов били в белый автобус, который в тишине начинал тонуть, задрав морду, а внутри были мечущиеся страшилища, в ужасе лупящие кулаками по стеклам.
Но ничего у них не получалось.
Стекла были непробиваемы.
Я открыл глаза.
— Микеле, просыпайся. — Папа уселся на край кровати и погладил меня по плечу. — Я должен поговорить с тобой.
Было темно. Только на потолке пятно света. Я не видел папиных глаз и не понимал, насколько он сердит.
В кухне продолжали разговаривать.
— Микеле, что ты сегодня натворил?
— Ничего.
— Не ври мне. — Папа был раздражен.
— Ничего плохого я не сделал. Клянусь тебе.
— Феличе тебя там застукал. Он сказал, что ты хотел его освободить.
Я сел на кровати:
— Нет! Неправда! Я тебе клянусь! Я вытащил его из ямы, но потом отвел обратно. Я не собирался его освобождать. Он тебе соврал.
— Говори тише, а то разбудишь Марию. Мария лежала на животе, обняв подушку. Я прошептал:
