Это был неплохой план.
Я остановился у обрыва. Внизу было так темно, что я не мог разглядеть, насколько он крут и есть ли выступы.
Я продолжал клясть себя за то, что не взял фонарь. Без него мне здесь не спуститься, я рисковал свернуть себе шею.
Оставалось одно — пойти к дому, рядом с ним ущелье было неглубоким, и от него начиналась тропинка, ведущая вниз.
Но там были и свиньи.
Я покрылся потом.
«У свиней самый лучший нюх на свете», — говорил отец Черепа, заядлый охотник.
Я не мог миновать их. Они точно меня учуют.
Что сделал бы на моем месте Тайгер Джек?
Он пошел бы прямо к ним и перестрелял из своего винчестера, разделал на сосиски, поджарил и съел бы.
Нет. Это не в его стиле.
Что бы он сделал?
Думай, приказал я себе, напрягись.
Он постарался бы избавиться от человеческого запаха, вот что бы он сделал. Индейцы, когда шли охотиться на бизонов, обмазывались жиром и надевали на спину шкуры. Вот что я должен сделать: я должен намазаться землей. Нет, не землей, а навозом. Это будет лучше. Если от меня будет пахнуть их дерьмом, они точно не обратят на меня внимания.
Я подкрался почти к самому дому, оставаясь в темноте.
Вонь усилилась.
Сквозь стрекот цикад стал слышен другой звук: музыка. Пианино и низкий голос, певший: «…какая ледяная эта вода, никто не сможет спасти меня, я упал за борт, я упал во время бала на палубе. Волна за волной…»
Меликетти, что ли, поет?
Кто-то сидел в кресле-качалке. На земле рядом с креслом стоял радиоприемник. Это или Меликетти, или его хромая дочка.
Я огляделся, прячась за старым тракторным колесом.
Сидевший казался мертвым.
Я подкрался поближе.
Это был Меликетти.
Его усохшая голова покоилась на грязной подушке, рот открыт, на коленях двустволка. Он храпел так сильно, что доносилось даже сюда.
Путь был свободен.
Я вышел из укрытия, сделал несколько шагов, и отрывистый лай разорвал тишину. На мгновение умолкли даже цикады.
Собака! Я забыл про собаку.
Два красных глаза сверкнули в темноте. Цепь сдавливала собаке глотку, и она хрипло лаяла.
Я рыбкой нырнул в стерню.
— Что? Ты чего? Какая муха тебя укусила? — подскочил и закрутил головой, словно филин, Меликетти. — Тиберио! Хорош лаять! Успокойся, Тиберио!
Но пес не унимался. Меликетти нагнулся, выключил радио и зажег фонарь.
— Кто там? Кто там? Там есть кто? — крикнул он в темноту и, светя вокруг фонарем, сделал пару кругов по двору с двустволкой под мышкой. — Прекрати базар. Нет там никого!
Псина улеглась на землю, продолжая глухо рычать.
Меликетти вошел в дом, хлопнув дверью.
Я, стараясь держаться подальше от пса, пошел к свинарнику. Вонь усилилась, казалось, она заполнила меня всего.
Но мне надо было маскироваться. Я снял майку и брюки. Погрузил трусы в пропитанную мочой землю и, отвернув нос, начал обмазывать грудь, плечи, ноги и лицо этой жуткой жижей.
— Вперед, Тайгер! Вперед, и не останавливаться, — шептал я.
Встал на четвереньки и пошел от загона. Это было трудно: руки и ноги тонули в грязи.
Пес вновь принялся лаять.
Я очутился между двумя оградами. Передо мной терялся во мраке коридор шириной не меньше метра.
Я слышал их. Они были рядом. Они издавали низкие глубокие звуки, напоминавшие рык льва. Я ощущал их мощь в темноте, они топали копытами все вместе, и забор дрожал от их толчков.
Вперед, и не оглядываться, приказал я себе.
Я молил Бога, чтобы моя маскировка из дерьма сработала. Если хоть одна из этих зверюг просунет рыло в щель между досками, то одним махом оттяпает мне ногу.
Я был уже у самого конца ограды, когда неожиданно услышал хрюканье и в метре от себя увидел два уставившихся желтых злобных глаза. За этими маленькими фонариками я почувствовал сотни килограммов мускулов, мяса, щетины, копыт и клыков.
Мы смотрели друг на друга бесконечно долго, потом тварь сделала прыжок, и мне почудилось, что сейчас она перепрыгнет забор.
Я заорал, вскочил на ноги, побежал, поскользнулся, упал в навоз, вскочил вновь, опять побежал, с открытым ртом, в черноту, и… взлетел в воздух.
Я заорал, вскочил на ноги, побежал, поскользнулся, упал в навоз, вскочил вновь, опять побежал, с открытым ртом, в черноту, и… взлетел в воздух. Сердце выскочило из груди, и кишки как будто кто-то больно сжал в кулак.
Я летел с обрыва. В никуда.
Метром ниже мой полет закончился среди веток оливы, криво росшей меж отвесных камней.
Я обхватил ствол руками. Если бы не было этого благословенного дерева, прервавшего мой полет, я бы разбился о камни. Как Франческо.
Я сделал попытку пошевелиться, олива заколыхалась, словно флагшток. Сейчас свалюсь вместе с деревом, подумал я.
У меня дрожали руки и ноги. Только нащупав руками камень и сев на его край, я перевел дух.
Луна появилась в разрыве облаков и все кругом осветила.
Передо мной направо и налево на сотни метров тянулось ущелье. Полное пещер, обрывов и деревьев.
Филиппо мог находиться в нем где угодно.
Справа от меня была видна узкая тропинка, петляющая между белых валунов. Рядом я разглядел воткнутую в землю жердь с привязанной к ней растрепанной веревкой. Я ухватился за веревку и стал спускаться по крутому склону. Через несколько метров я очутился на площадке, покрытой пометом. Ее окружала ограда-плетень. На одной из жердин висели одежда, веревки, серпы. Чуть дальше лежала большая связка хвороста. К корню, торчавшему из земли, были привязаны три козленка и большая коза. Они уставились на меня.
— Вместо того чтобы пялиться на меня как дуры, сказали б, где Филиппо, — прошипел я.
Темная, беззвучная тень скользнула сверху, промчалась над самой моей головой, задев волосы.
Сова.
Она взлетела, растворившись во мраке, затем вновь полетела ко мне, чиркнула по волосам и вновь взмыла в небо.
Странно. Совы — добрые птицы.
Почему она на меня нападала?
— Ухожу, ухожу, — сказал я сове.
Тропинка шла вниз, и я продолжил спускаться, держась за веревку. Я был вынужден идти, низко нагнувшись, рукой ощупывая все, что попадалось на пути, как это делают слепые. Когда я добрался до дна ущелья, я разинул рот: мышиный терн, репейник, земляничные деревья, камни — все было покрыто сверкающими точками, которые пульсировали в ночи, будто маленькие миниатюрные фонарики. Светлячки.
Тучи поредели, и луна вновь залила ущелье своим желтым светом. Стрекотали цикады. Собака Меликетти прекратила лаять. Наступил покой.
Впереди росла оливковая рощица, а за спиной, на моем склоне ущелья, показалась узкая каменная щель. Оттуда тянуло кислым запахом навоза. Я сунул голову в щель и услышал шорох и блеяние: овцы. Их закрыли в пещерке металлической решеткой, напихав, словно сардин в банку. Для Филиппо места явно не было.
Я перебрался на противоположный склон, но здесь не было видно пещер, где можно было бы спрятать мальчишку.
Когда я сиганул из окна, мне даже в голову не могло прийти, что, быть может, найти его не удастся. Я думал, что достаточно будет пройти сквозь мрак, не дать сожрать себя свиньям — и вот он, здесь.
Не тут-то было.
Ущелье было очень длинным, к тому же Филиппо могли спрятать в другом месте.
Я пал духом.
— Филиппо, где ты? — крикнул я сдавленным голосом, чтобы Меликетти не смог меня услышать. — Ответь мне! Где ты? Отзовись!
В ответ ни звука.
Ответила только сова. Она издала странный звук, вроде как произнесла: все мое, все мое, все мое . Наверное, та, что нападала на меня.
