Запрокинув голову, Сиад уставился на солнце.
— Думаешь? — спросил я. — И что решил? Ты робот или человек?
Черная маска дрогнула, сверкнули зубы — Сиад улыбался! Первый раз за все недели нашего знакомства.
— Знать бы, что такое человек, — пробормотал он, погасив усмешку.
— Человек свободен. Вот необходимое условие.
— Но недостаточное.
— И это верно, — согласился я.
Мы приняли груз — рюкзаки, оружие и альпенштоки. Затем через пропасть перебрался Макбрайт. Встал на ноги, сплюнул в расселину и произнес:
— Не знал, что вы умеете летать.
— Не умею. Но хорошо бросаю лассо.
Он взглядом измерил расстояние от скалы, похожей на жирафа, до камня-пня.
— Бросаете на девяносто метров?
— Вас это удивляет? Не слышали про Ристо Корхонену? Этот финн швырнул куриное яйцо еще подальше [76] . И знаете, что самое странное? Оно не разбилось!
Макбрайт насупился.
— Смеетесь?
— Вовсе нет. Вы ведь признались сами, что понимаете всю уникальность моих талантов.
Вы ведь признались сами, что понимаете всю уникальность моих талантов. Возможно, я не бросал канат, а повелел ему перелететь над пропастью и обернуться вокруг подходящего камня…
— Чертовски хорошее объяснение! — Он подозрительно взглянул на меня и потянулся к рюкзаку. — Куда теперь?
На этом плоскогорье, заваленном щебнем и каменными глыбами, имелся лишь один ориентир — центральная зона эоита. Двигаясь вдоль трещины, мы отклонились на восток, и центр теперь лежал к западу от нас, а монастырь — вернее, место, где он находился, — прямо к югу, километрах в трех. «Успеем дойти до заката», — подумал я, высматривая подходящий путь среди камней и трещин. Голос Аме Пала все еще звучал в моих ушах, словно сигналы невидимого маяка.
Бу-бу-бу шу-шу-шу невсть… ту-ту-ту за-ссст-мо би-ти-ти…
В следующий час мы медленно пробирались вперед, стараясь держаться на открытых пространствах и избегать теснин и узких мест, куда не попадали солнечные лучи. Пейзаж менялся, делаясь все более мрачным и угрожающим; небо потемнело, ветер, неизменно дувший с севера, стал сильнее, длинные тени пролегли от камней и утесов, и там, где они наложились на провалы, скрывая их, двигаться было опасно. Мы шли без спешки, нащупывая путь ледорубами, и вой разыгравшегося ветра мешался с резким звоном металла о камень и скрипом щебенки под подошвами.
Дорога пошла вверх — видимо, перед нами был пологий холм, торчавший над плато метров на тридцать-со-рок. Передвигаться стало легче и труднее; с одной стороны, здесь не было трещин и высоких скал, с другой, косые лучи вечернего солнца не освещали северный склон. Пару минут я размышлял, стоит ли рисковать и подниматься на вершину, где, по моим соображениям, располагался монастырь, затем подумал, что утро вечера мудренее, и сделал знак остановиться. В конце концов, вечер и утро разделяла ночь, и я не собирался тратить ее зря.
С запада наш стан был прикрыт невысоким утесом, напоминавшим подкову, с ровной площадкой у его подножия; в центре площадки лежала плоская гранитная плита — будто стол, приготовленный для трапезы. Пока мы разбивали лагерь и ужинали, солнце скрылось за вершиной скалы. Сиад тут же растянулся на мелких камнях, закрыл глаза и засопел. Фэй погасила спиртовку, и теперь лишь тусклый лунный свет, проникший сквозь редеющее покрывало флера, падал на лица моих спутников. Они казались утомленными, хоть одолели мы не столь уж длинный путь; правда, поднялись на плоскогорье и половину дня блуждали среди каменного хаоса. Макбрайт, надув комбинезон, прилег на землю, Фэй вытащила гребешок и принялась расчесывать волосы. Я заметил, что она украдкой трогает ладонью то одну, то другую щеку, касается губ, подбородка, шеи, словно хочет убедиться, что ее черты не изменились, что кожа по-прежнему упруга и нет других морщин, помимо вызванных усталостью.
Женщина здесь как цветок под ветром времени; время безжалостно к ней, и это еще несправедливей смерти… Я знал и знаю мужчин, не уступивших течению лет, оставшихся мужчинами, не стариками, ибо их суть заключалась в таланте, мужестве, уме. Они продлевали себя в тысячелетиях подвигами, мыслями, свершениями… Но это — дорога мужчин, а с женщинами все иначе. Женщина есть красота, неувядающая и вечно юная, — но как сохранить на Земле живую красоту? Здесь полагают, что старость, смерть и тлен естественны, что все живое и прекрасное умрет и обратится в прах. Вот приговор земной науки, несовершенного творения философов! Правда же известна лишь молодым красивым женщинам: они уверены, что красота их не померкнет, стан не согнется, волосы не потеряют блеска и что морщины, дряхлость и полиартрит — лишь страшные бабушкины сказки. Sic volo! [77] И в этом — истина.
Sic volo! [77] И в этом — истина.
Макбрайт задремал. Отложив гребешок, Фэй повернулась ко мне, приподняла вопросительно бровь, но я покачал головой и произнес на китайском:
— Пусть спит. Сегодня никаких дежурств. Я ваш бессменный часовой.
Она сложила руки на коленях, помолчала, затем ее взгляд обратился к вершине холма.
— Там, Арсен? — Да.
— Думаешь, там что-то есть?
— Не знаю, милая. Надеюсь.
Фэй помолчала, навивая на палец прядь распущенных волос. Лицо ее было задумчивым, грустным, и сейчас она казалась совсем не похожей на Ольгу. Другая женщина, другие мысли… Но я любил ее, а не свои воспоминания.
— Если ты что-то найдешь, Цзао-ван… найдешь в этом монастыре… если завтра все закончится… что мы будем делать?
— Повернем на восток и выйдем к индийской границе. Или к китайской, как повезет.
— К китайской нельзя. Если к китайской, меня… Она не закончила. Я кивнул.
— Понимаю. К китайской ты можешь выйти только в полном одиночестве, с ворохом раскрытых секретов.
Придвинувшись ближе, Фэй посмотрела мне в глаза.
Лунный свет играл в ее зрачках, серебристые рыбки скользили в темных озерах, то исчезая, то появляясь вновь.
— Я провалила задание, Цзао-ван, не выведала никаких секретов. Только один, но самый важный.
— Этот секрет мы оставим себе, родная. И не тревожься, к какой из границ мы выйдем. Главное, убраться из Анклава, а там…
Она улыбнулась.
— Ты ведь умеешь не только прыгать через трещины, Арсен? Не только с рюкзаками?
— Не только, — подтвердил я.
Ее глаза закрылись, серебристые рыбки юркнули на дно озер, где так уютно дремать до рассвета. Дремать и видеть сны про Уренир… Я глядел на нее и мечтал, как покажу ей все прекрасное, что есть в подлунном мире: игру и блеск полярного сияния, корону радуги над водопадом, мощь океанских вод у берегов Таити, дремучий амазонский лес, карельские скалы, дубовые рощи за околицей Девички и каменное кружево старинных храмов — в Бомбее и Венеции, в Мадриде, Лиме, Петербурге… Я унесу ее туда и, не выпуская из объятий, скажу: смотри, вот Уренир! Не весь, конечно, но малая его частица, которая существует на Земле, оазис красоты, подобный землям и дворцам моей далекой родины…
За сизой дымкою вдали
Горит закат,
Гляжу на горные хребты,
На водопад.
Летит он с облачных высот
Сквозь горный лес,
И кажется: то Млечный Путь
Упал с небес [78] .
Сиад спал спокойно, Макбрайт ворочался и что-то бормотал, Фэй улыбалась во сне. Видимо, ей в самом деле снился Уренир — горы, лес и водопад в созвездьях радуг, подобный Млечному Пути.
