Сиад, к моему удивлению, даже глазом не моргнул. Сейчас ему полагалось опуститься на колени и сотворить молитву или на крайний случай молвить что-то подходящее: «Аллах велик… лишь он единственный решает, когда дать и когда отнять… длань Аллаха над нами, и мы лишь покорствуем воле его…» Это сказал бы любой мусульманин при виде картины массовой гибели, шиит или суннит, дервиш, шейх или простой земледелец. Однако Сиад не произнес ни слова: стоял столбом и с равнодушием посматривал на мрачные развалины. Быть может, его закалила служба при суданских президентах? Шеф охраны, как-никак; надо думать, навидался всякого… не меньше, чем я в Мероэ…
Макбрайт перекрестился. Руки его дрожали.
— Что будем делать, приятель?
— Еще не знаю. — Я повернулся к нашей проводнице. — Надо бы взглянуть, но, кажется, там вуаль?
— Да, командир. Вуаль, но неширокая и разреженная.
— Как дождик? Мелкий слабый дождик?
Она кивнула с вымученной улыбкой. Я, изобразив раздумье, насупил брови.
Вуаль, протянувшаяся к востоку и западу шагах в семидесяти от нас, висела поперек плато, и в ней, по моим ощущениям, не было проходов. Обойти ее? Трудно сказать, сколько это потребует времени; я не мог добраться до ее краев, но чувствовал, что возникшая преграда очень тонка — метр, не больше. Она рассеивалась, подобно той стене, которую мы преодолели перед скалами, но этот процесс шел, вероятно, по-другому. Та, первая стена была источена ходами и, распадаясь на фрагменты, образовала лес колонн; эта, висевшая сплошной завесой, таяла как единое целое.
Рискнуть пробраться сквозь нее? Это было бы простейшим выходом и, похоже, безопасным, как подсказывала интуиция, а я привык ей доверять. Мы обнаружили развалины селения — печальная находка, но в то же время и удачная; быть может, во всем Анклаве другой такой не сыщешь. Наверняка есть шанс увидеть что-то новое, осмыслить какие-то закономерности и факты и в чем-то разобраться… В общем, я не мог пройти мимо.
Макбрайт и Фэй глядели на меня в ожидании, Сиад с непроницаемым видом уставился в землю под ногами.
Я кашлянул.
— Плотность вуали упала, и, как утверждает Фэй, она не слишком широка… Может, пройдем через нее? Напрямик! Что скажете?
Макбрайт нахмурился.
— И кто же будет первым?
— Есть сомнения? Его щека дернулась.
— Сомнений, предположим, нет, есть возражения. Без юной леди, — поклон в сторону Фэй, — мы как слепые щенки, без вас — свора, потерявшая хозяина, а заодно и память. Вы наш босс, эксперт Совета, назначенный Монро… Может, он дал вам какие-то инструкции, наметил секретные цели… Откуда я знаю?
— Никаких инструкций, Джеф, кроме известных всем нам. — Я снял рюкзак и, дотянувшись до блокнота, вытащил его и сунул Макбрайту — Если со мной что-то случится, вы возглавляете экспедицию, ведете записи и отмечаетесь на вымпелах. Никаких секретов, цели прежние: смотреть, запоминать и выйти к иранской границе в районе Захедана. Это все.
— Не все! Зачем вам рисковать, если найдется другой доброволец? — Макбрайт покосился в сторону Сиада. — Да и вуаль мы можем обойти… День-другой ничего не значат, как, впрочем, и неделя…
Он был по-своему прав, и это заставило меня решиться. Я признаю доводы логики, но эта лукавая дама, как было известно еще философам Афин, подмигивает спорщикам то левым, то правым глазом. Иными словами, на всякий аргумент найдется контрдовод, на всякий довод — контраргумент, и в результате время ушло, все утомились и охрипли, вопрос же остался неразрешенным и темным, словно апории Зенона. В этом смысле я сторонник древних египтян; они в отличие от греков не увлекались философией, но доверяли интуитивному знанию. Есть стена, но нет ворот; не будем спорить, кто на нее полезет, а сделаем это сами. Лично!
Утыбнувшись и кивнув Макбрайту, я зашагал к незримой преграде, слыша за спиной легкую поступь девушки. На половине дороги она нагнала меня и, не поворачивая головы, произнесла на русском:
— Я покажу дорогу, командир.
— Разумеется, милая.
— Идите к тому камню. За ним — граница вуали. Странно! Вуаль начиналась перед этой заостренной глыбой, на пару метров ближе, чем предупреждала Фэй. Ошиблась? Или?..
На всякий случай я переспросил:
— Ты уверена?
— Да. Приметный камень. — Она показала рукой. — Видите? Он похож на рог цилиня [32] .
В ее ментальной ауре чувствовалось напряжение — словно в туче перед яркой вспышкой молнии. Что-то она задумала, мелькнула мысль, но разбираться с хитростями Фэй было не время и не место. Мы приближались к границе вуали, и я, непроизвольно замедлив шаг, пробормотал:
— С плеч ниспадает пленяющий взгляд шелковый красный халат, смотрят зловеще драконы, цилини с непробиваемых лат… Конь его мечет копытом огонь — это не конь, а дракон… Феникс на острой секире сияет… [33]
— Время фениксов не прошло! — звонким голосом перебила меня Цинь Фэй и вдруг рванулась вперед, да с такой резвостью, что я на мгновение оторопел. До вуали — пять шагов, восемь — до остроконечной глыбы, похожей на бивень, и она проскочила их единым духом, как мчатся по россыпи рдеющих жарких углей. Чертыхнувшись, я бросился следом и даже не заметил, как пересек вуаль; мы стояли, глубоко дыша, глядели друг на друга, и я увидел, как на ее губах расцветает улыбка.
— Какого дьявола… Она гордо выпрямилась.
— Я — ваш проводник! Я вижу опасность и иду первой! Так меня учили!
— Я думал, тебя учили дисциплине. Долг младшего — слушать и повиноваться… Разве не так? Разве в Китае что-то изменилось?
Фэй отвела глаза.
— Ну-у, все же я не совсем китаянка… Я — аму! В той школе, в Хэйхэ, мне об этом постоянно напоминали. Еще говорили, что аму любят своевольничать… Я запомнила!
— Вижу, память у тебя отменная, — буркнул я и помахал рукой Макбрайту — Идите сюда! Кажется, мы живы… А если и нет, так лучше умереть, чем заржаветь! [34]
…Когда мы, следуя уже обычным порядком, стали спускаться к руинам Лашта, Макбрайт поравнялся со мной и произнес:
— Подозреваю, приятель, что юная леди к вам неравнодушна. — Завистливый огонек мелькнул и погас в его глазах. — Определенно неравнодушна, а потому — берегитесь! Я был женат шесть раз, и дважды — на китаянках… конечно, наших, не из Китая… Прелестные женщины, тихие, ласковые и покорные, ну а в постели — просто чудо! Однако не без странностей. — Он с многозначительным видом поднял палец. — Как говорят у вас, у русских, в тихом… э-э… омуте черти водятся.
— Кто были остальные ваши жены? — поинтересовался я.
— Очаровательная мулатка — топ-модель, еврейка из очень порядочной семьи бостонских банкиров и шведка. Последняя — итальянка, настоящая, из Милана… Красавица, но ведьма! Черные глазищи, голос сирены и бешеный темперамент… выжала меня словно лимон… Пришлось с ней расстаться, — добавил он со вздохом.
Я сочувственно хмыкнул, припоминая, что этих интимных подробностей в досье Макбрайта не было, хотя там отмечалось, что женщин он любит и был не раз женат. Но все-таки — шесть жен! Почти как это было у Синей Бороды… И последняя — ведьма-итальянка! Черные очи и бешеный темперамент… Немудрено, что ему мерещатся инопланетные пришельцы!
* * *
Руины Лашта тянулись на несколько километров, и мы разошлись, чтобы обследовать максимальную территорию. Блуждая среди развалин домов, сараев и мечетей, фиксируя в памяти груды костей, целые и проржавевшие котлы, кожаную упряжь, обломки глиняной посуды и остальное имущество нищих горцев, я размышлял о Фэй. Чувства ее не укладывались в строгие рамки повиновения и уважения, питаемого в ВостЛиге к старшим, тем более — к начальникам и командирам, источнику мудрости и власти. Это было нечто иное, симпатия или неосознанное стремление к человеческому теплу, надежда обрести кого-то, с кем можно говорить, не опасаясь упреков в слабости. Судьба, бесспорно, обделила Фэй, отняв последние права, которыми еще владели в этом мире дети, и главным из них являлась любовь. Впрочем, ее при всех обстоятельствах надо рассматривать как главный фактор и движущий мотив, понимая при этом те чувства, какие одно живое существо испытывает к другому. Только так, и никак иначе! Все остальное, что на Земле зовется любовью к родине, богу, творчеству, — ошибка, ибо любовь к идее всего лишь абстракция, не утоляющая духовный голод и не дающая тепла. Такая простая, но непонятная людям мысль…
