2-я
Опасались и неконтролируемого выброса энергии. Ведь твориться будет то, что содержит ее, можно сказать, под завязку, Мс^2. («Если уж точно, то не Мс^2, а Мс^2, поделенное на 8640^3! — возражал, осаживал всех НетСурьез, который очень ревниво воспринимал и скепсис, и преувеличенные опасения. — Это почти в триллион раз меньше!» Но ведь и этого, если честно, хватало для загробной жизни. Вполне.
Решение было то же: Ловушки-монстры. Мир они спасут, экспериментаторов нет.
3-я
Не исключали, что Д-Материк (теперь его стали именовать так) из-за отклонений в режиме если не первого, то второго Дробления, окажется сильно радиоактивным; такой тоже никому не нужен. Да, в лаборатории подобное одолели …а здесь кто знает. На этот случай угловые Ловушки-монстры были запрограммированы на автоматическое включение по датчикам радиации. Автоматическое — должны сработать, даже если не уцелеют экспериментаторы.
В день текущий 0,1336 янв Или
1 января в 3 ч 12 мин 25 сек Земли
457-й день Шара
139-й день (150-я гал. мксек) Дрейфа М31
1 + 0 января 19 ч на уровне 5
через 45.0 суток от Момента-0
в 788198902-й Шторм-цикл МВ
— Имерек Имярекович НетСурьез (Любарскому вдруг пришло в голову, что это, ей-богу, неплохое противопоставление иностранным именам, пред которыми любит склоняться научный обыватель: всяким Ландау-Лифшицам, Фихтенгольцам, Ребиндерам, Бернардосам… это как-то действительно более по-славянски; мудрые у нас, как и у индусов, немного муни, молчальники, на глаза не лезут) включил на пульте свою автоматику. Миша ассистировал у контроольной панели. Всем остальным на мостике и до того делать было нечего, только болеть, сопереживать; а сейчас из соображений безопасности лучше было убраться подальше, в укрытие; но как это уйти — от такого! Стояли, смотрели, затаив дыхание.
… Хоть на КапМосте время было ускорено в 6 раз против земного, все равно на уловление нужной — чтобы взять системой ГиМ-3 и верхними Ловушками «молодое время», из первого миллиарда лет Шторм-цикла, в распоряжении людей, приборов и автоматов было две десятых секунды. И нужно было попасть в эти две десятых да ещеще не любого Шторм-цикла, какой начнется там, в немыслимых физических килои мегапарсеках отсюда, над их головами, — а из нечетного. Ясно, что справиться стакой задачей могла только электронная автоматика. Людям оставалось следить, чтобы она была включена и защищена от внешних неожиданностей.
А над тем, что произойдет в этом К-триллионном пространстве-времени по электродами НетСурьеза на полигоне, уже не была властна и автоматика. Просто должен был произойти сам собою многократно исследованный и проверенный процесс. Правда, соотносящийся с тем, как он протекал на стенде, как горение спички с пожаром бензохранилиша.
И все это — только первая ступень.
Рациональное безумие исследователей: не делать задуманное — будешь чувствовать себя серяком и слабаком, исполнить — можешь пропасть сам и погубить других. Впервые чувства, которые сейчас охватили собравшихся на мостике, пережили летом 1946 года в пустыне Аламогордо наблюдавшие первый атомный взрыв: не было уверенности, что пробудившаяся цепная реакция не пожрет все вещества Земли.
8.
Продвинувшийся по каналу из кольцевых электродов К-триллионный объем из МВ сверкнул молниеподобно, сине-бело озарил сверху и справа все предметы и лица людей. И — вместе с ним из буровских динамиков прозвучал гром! Даже вроде чуть раньше и даже не гром, во всяком случае не тот, что мы слышим за тучами в грозу — музыкальней. Для знатоков музыки это было бы что-то подобное началу фортепианного концерта Грига: нарастаюший крещендо грохот литавр и барабанов и над ними возносится звонкий вскрик фортепьяно. Но по громкости звук был ближе к грозе, чем к концерту; децибел на 60.
Пятачок кучи веществ на полигоне, бывшей Аскании 2 уменьшился, одновременно голубея и накаляясь ослепительно, в точку. И нет его; от точки и света более нет, только воспринимаемый кристаллическими детекторами рентген все излучение сместилось в него. Сначала мягкий, потом, судя по резкому треску, и жесткий. Они готовы к этому, знают, что не облучатся, не успеют.
И… из динамиков, но более из тех, что по периметру ВнешКольца, а не верхних, снова пошла музыка. Высокая, даже торопливая скрипичная вязь мелодий, ритмы скрипичных же альтов — что-то моцартовское, от его Ночной Серенады, и мендельсоновское.
Этого не ждали. Они слышали, как звучит Меняющаяся Вселенная, именовали это «музыкой сфер», хотя там было куда больше шумов и тресков в перемешку с редким невнятным пиликаньем, чем мелодий и ритмов. А теперь звучала подлинная музыка — едва ли не более гармоничная, чем у великих композиторов.
К скрипкам присоединились какие-то голоса, тоже высокие, дисканты; настолько высокие и проникающие в душу, что непонятно даже, человеческие ли, птичьм… или ангельские?
Далее прибавились и звуки фортепьянные, тоже в самом высоком регистре дробно-рассыпчатые трели. Все на высоких тонах.
Концерт Творения-Дробления для Голосов с ВсеОркестром!
Варфоломей Дормидонтович, который более других размышлял об этом, первый и понял, что все означает. Не они делают. Но и не с ними теперь, под видом одного другое. Они допущены, участвуют.
… Они могли приписать себе, своим умам, трудам, знаниям и смекалке многое: создание Ловушек и К-полигона, добычу астероидов в ЗаМарсьи и идею Дробления, даже перенос комьев вещества из Цикла в Цикл, в антивещественную фазу. И еще, и еще: мы-ста!.
И еще, и еще: мы-ста!.. И Буров, коий своим нововведением в эксперимент оказался причинеее других к этой музыке, мог приписать себе и только себе все свето-звуковые преобразователи (а как из-за них в свое время претерпел, Пец грозился выгнать в 24 часа!). Но ЭТО звучание, эту музыку творения мира ни он, ни все другие себе приписать никак не могли. Любители серьезной музыки среди них были, но композиторов — нет. Это ВсеЗвучание, аккомпанемент Творения Дроблением могли создать лишь композиторы сильнее Моцарта, Бетховена и Чайковского.
… Да и те, как и все другие великие, просто переводили в нотные знаки, в звуки инструментов звучавшую в них (в некоторых, как в Моцарте, с малолетства) Речь Вселенной. Позже, в 20-м веке, когда человечество начало возвращаться на четвереньки, оно стало глухо к первичному смыслу музыки; от той Речи воспринимало только простые обезьяньи ритмы.
А в этом эксперименте, понимал Любарский, не просто так зазвучала Вселенная — она направляла его. Она делала, формировала что-то глубинное может, структуры, может, судьбы; они лишь соучаствовали. Как мелодии или, скорее, аккомпанемент.
Да, это была Речь Вселенной — музыка, относимая ветром, порывистая, в чем-то скрипичная, местами фортепьянная в верхних регистрах, с высокими голосами — торопливая, в ритме происходящих внизу процессов, и невнятная, как они же. И понятная еще более, чем они. Сразу и Чайковский, и Моцарт, и шопеновская нежная боль жизни… Ее нельзя было перевести в слова, да и незачем. Главное, что она б ы л а — непридуманная никем, несочиненная, неожиданная и прекрасная. Это весило страшно много, больше всех их дел и открытий, вместе взятых.
